О двух учреждениях, об отживающем (университете) и недозревшем (музее), или вопрос о детях и отцах, т. е. о вытеснении сынами отцов (прогресс) или о восстановлении сынами отцов (воскрешение), вопрос о том, почему в чреве университета слышится брехание, а в гимназиях доходит даже до кусания (битья)? Это явление суть только крайнее выражение нравственности нашего времени, которая названа здесь университетскою или фарисейскою, новофарисейскою, т. е. <выражение> тех воззрений, которые нынешний безнравственный век называет, считает нравственностью.

«Он примирит сердца отцов с детьми и сердца детей с отцами их», — так говорит последний пророк Ветхого, отживающего Завета о первом пророке, предтече, Нового Завета. «И предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям и непокоривым (т. е. сынам) образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный» (<т. е.> совершеннолетний).

В № 244 «Русских Ведомостей» за прошлый <1896> год была напечатана интересная статья — «Долг авторов по отношению к публичным библиотекам», вызвавшая некоторые объяснения по этому поводу в «Русском Слове» и «Московских Ведомостях», а затем и целое разъяснение в № 254 «Русского Слова». Сущность статьи и объяснений к ней приблизительно таковы.

Публичные библиотеки в настоящее время совершенно забыты авторами, которые не заботятся о том, чтобы их собственные произведения, произведения их предшественников, последователей, а также и противников были не только охраняемы, читаемы, но иизучаемы.Забота о библиотеках, таким образом, возвышала бы писателей нравственно, заставляя их относиться беспристрастно даже к произведениям своих противников. Статья указывает и на технические средства, при помощи которых ни одно произведение человеческой мысли и души не могло бы затеряться в громадной массе печатаемого в настоящее время материала и могло бы быть всегда вызвано в свет для изучения; таким средством служит прилагаемая при каждом сочинении печатная карточка с заглавием и перечнем содержания. Статья в особенности озабочена тем, чтобы музеи обратить из мест чтения в места изучения. Для того она приглашает специалистов всех ветвей знания и искусства, явно намекая, что их лекциями в университетах и других учебных заведениях не исчерпывается их долг по отношению к учащимся, к подрастающему поколению; нужно пассивное слушание превратить в самостоятельное изучение, нужно привлечь подрастающее поколение к самостоятельному изучению, чтобы учащееся юношество не отвлекалось от занятий и не тратило сил на бесплодные или вредные волнения, так как такая трата времени и сил есть уже преступление против настоящего и будущего даже по университетской (т. е. отживающей) нравственности, а по «музейской» и против прошедшего, против предков, т. е. против всего и всех.

В приведённой невинной замётке библиотеки и музеи делаются и отцами, и матерями всех пишущих. Им исключительно приписывается сила, образующая учёных и литературных тружеников. И замечательно, что никто из читавших статьи и заметки (положим, очень немногих) не указал на игнорирование в этом отношении университетов, которые, однако, считают большую часть писателей своими питомцами (иногда или даже чаще de jure, чем de facto). He заметили этого и в то время, когда проектировалось учреждение своего рода «вольных университетов». Объясняется это тем, конечно, что читавшие не считали себя обязанными университету, иначе заметили бы игнорирование его. Сравнение университетов с музеями по функциям, ими отправляемым, может объяснить хотя не действительное, не настоящее, авозможноелишь преимущество последних пред первыми.

Университет с его лекциями, без самостоятельных занятий самих учащихся, будет лишь популяризацией, так же мало полезною для жизни, как и для науки. Лекции же в смысле политиканства, пробуждая недовольство настоящим, вызывая, таким образом, к разрушительной деятельности, — безусловно вредны.

Музей противопоставляет бесплодной популяризации самостоятельные работы учащихся, приготовляющихся к плодотворной деятельности в науке и жизни, — работы, состоящие не в самообразовании в видечтениякниг, назначаемых профессорами, а в требовании от каждого самостоятельного исследованияпо особому вопросу, но не в отдельности, а в связи со всеми, так что в совокупности учащиеся обнимали бы своими исследованиями весь предмет. Против же политиканства, проклинающего прошлое, музей создаёт выставки, восстанавливающие прошлое, раскрывающие его смысл и значение, вызывающие к нему благоговение.

Но бороться с увлекательной популяризацией, противопоставляя ей труд, очень нелегко. Ещё труднее выставкам, как недействительным восстановлениям прошлого живого, бороться с призывом к разрушению, которое по странной иллюзии кажется и не одним молодым только людямживымделом. Но музей есть лишь подготовительное учреждение (предтеча) к учреждениям, которых деятельность не будет ограничиваться мнимым восстановлением601.

Кому из них принадлежит будущее — университету или музею?

Лекция, бывшая необходимостью в эпоху рукописей, стала анахронизмом при печатном станке. Печать избавляет от необходимости слушать лекции своего университета и даёт возможность прочитывать лекции других. При существовании журналистики для лекторов не представляется надобности заниматься вопросами дня и тем самым производить недорослей. Следовательно, в каком бы смысле ни принимать лекции, университет во всяком случае оказывается несостоятельным учреждением, созревшим для уничтожения (вернее, для преобразования в музей).

Музеи же остаются местами чтения, а не изучения, местами хранения, а не восстановления прошлого в виде правильно организованных выставок, т. е.остаются недозревшими.

Конечною целью университетского образования ставится выработка каждым учащимся своего собственного миросозерцания, что приводит не к единству, а к розни, остаётся созерцанием и не переходит в действие; всенаучный же музей и самое знание делает средством исполнения сынами долга к отцам, долга, не ограничиваемого самою смертью602.

Потому–то университет, как носитель права, свободы, разрушительной критики, должен быть заменён музеем как представителем долга, труда и восстановления разрушенного, т. е. представителем высшей нравственности. Университеты соответствуют юношеской поре в истории человеческого рода; музеи — возрасту перехода от игр, художественных и мануфактурных игрушек, от творения подобий к воссозданию живой действительности603. Нравственное начало, носителем которого является Музей, требует от каждого жизни не для себя и не для других только, а жизнисо всеми и для всех.Это начало выше и эгоизма и альтруизма. Альтруизм не может быть самым высшим началом и конечною целью, ибо в нем заключается страдание, хотя и добровольное, и пользование этим страданием, хотя бы и невольное. Точно так же высшим началом не может и не должно быть мученичество, ибо оно предполагает или господство неразумной, слепой силы природы над разумной, или разумную силу, отделённую от нравственной, мучающую саму себя (аскетизм), что неразумно, или же <мучающую> других (тиранию), что ненравственно.

Музей, созидаемый сынами умершим отцам, есть, как и храм, противодействие природе, которая умерщвляет отцов. Вопреки этой силе <Музей> сохраняет и восстановляет то, что природа разрушает. Университет, или нынешняя нравственность, вопреки природе чувствующего разумного существа, — проповедуетпокорность слепой умерщвляющей природе, считая смерть её законом, <а вместе проповедует> инепокорность Богу отцов, его заповеди, запрещающей служить всему, что есть не только на земле, т. е. природе, но и всему, что на небеси. (Университет считает смерть естественным явлением, т. е. животно–естественным, а бессмертие неестественным.) Музей создаётся сынами отцам, чтобы всегда иметь их с собою. Музей есть отчий дом, созидаемый, но ещё не созданный и не устроенный. А Университет создаётся отцами для отчуждения от себя сынов под видом мнимого их нравственного возвышения, а действительного вытеснения отцов с презрением к ним и нетерпеливым ожиданием их смерти. Музей требует объединения для действия, для обращения всего само собою рождающегося, невольного в трудовое, правимое разумом, не ожидая, когда необходимость заставит даровое заменить трудовым. Университет, требуя от каждого выработки своего миросозерцания, ждёт от слепого рождения развития, улучшения, которое он называет прогрессом, не удерживаясь, однако, от вмешательства в этот процесс путём борьбы прямой или косвенной, так как даже и «истины» рождения ждёт до сих пор от столкновения мнений. Музей же ставит целью спасать жертв борьбы.

Университет требует общества (соединения) по типу организма.

Музей требует общества (соединения) по типу Святой Троицы.

Этим двум учреждениям соответствуют две системы нравственности. Университетская, основанная на сознании каждым своего мнимого достоинства, т. е. нравственность фарисейская, порождающая блудных сынов, — она ведёт к борьбе, требует прав, не останавливаясь пред насилием для добывания их. Музейская, основанная на сознании действительного, общего всем сынам человеческим несовершенства (смертности), т. е. мытарская, не вызывает борьбы, а требует объединения в общеобязательном труде познания той силы, которая производит это общее всем зло.

В последних событиях нравственность, названная университетскою, собственно нравственность нашего века, выказала всю свою несостоятельность.

То, что для древней Руси являлось лишь в сонном видении «щенят, брешущих во чреве матери», то, в чем древняя Русь видела признаки близкой кончины мира, то самое для нас сбывается наяву. Правда, мы видим кончину не мира, а университета. Во чреве «alma mater» слышится брехание; доходит оно до Германии и Италии, и враги наши радуются; облаян союз двух народов, на котором держится мир Европы604; университетские недоноски усиливаются захватить власть, устроить эмбриократическое царство. Сами того не сознавая, они хотят создать такую карикатуру на конституционное устройство, которое и вообще невежеству и глупости даёт власть над знанием и умом, далее которой уже идти будетнекуда.Эмбриократия — последнее слово направления, подчиняющего отцов сынам.

Наши детские революции не напоминают ли детских крестовых походов, явившихся именно тогда, когда крестовые походы взрослых окончились. Не странно ли, что недоноски наших учебных заведений, высших и даже низших, носящие лохмотья и обноски Запада, упрекают своих учителей в измене тем началам, несостоятельность которых Запад не мог не признать.

Но хуже самого брехания кощунственное лицемерное почитание жертв 18 мая605, скрывавшее в себе бессердечное злорадование и неутолимую жажду новых жертв.

Брехание — порок недорослей, недоносков, а лицемерие — порок выродков, надругательство над поминовением! Оскорбление и храмов, и музеев, и всех кладбищ — этих будущих музеев живоносного поминовения. Особенно оскорблено новое Ваганьково, и старое Ваганьково должно бы было выразить негодование за оскорбление нового.

В заключение мы должны опять обратиться к статье «Русских Ведомостей», которая уже приглашала преподавателей университета и всех высших учебных заведений в музеи для руководства всеми желающими труда и серьёзных занятий. Одно только нехорошо в этой статье, что она заставляет долг пресмыкаться, просить, умолять, тогда как «долг» должен приказывать, повелевать. Долг в сказанной статье к библиотекам и музеям ограничен писателями, настоящая же замётка вынуждена распространить долг к музеям на всех отцов, желающих блага своим сынам. Только при всеобщем содействии могут быть устроены школы везде, где есть рождающиеся, и музеи везде, где есть умирающие, в союзе, конечно, с храмами, ибо только этим путём и можно возвратить сердца сынов к отцам, и высшие школы (университеты) только в отдельности от музеев будут отжившими, как и музеи без университетов будут недозревшими606; в соединении же они составят учреждение, которое может иметь великую будущность (ибо задача Музея — возвратить жизнь отживающему). Оно не будет давать ни чинов, никаких прав, а будет возлагать на учащихся в нем обязанность ко всем отцам, как к одному отцу, т. е. всех сделать рабами долга.