На днях, проезжая из Кремля, я задумал осмотреть Румянцевский Музей и Главный Архив Министерства Иностранных Дел367368 ^— эти два предкремлевских просветительных учреждения, занявших место летних дворцов, так сказать — летнего Кремля, государей Ивана III и Ивана IV.

Войдя в Румянцевский Музей, я был приятно изумлён, увидев портрет Николая II над статуей Мира (Кановы), стоящим между портретами двух деятелей мира — Николая и Александра Румянцевых и прямо против изображения великого деятеля войны — П. А. Румянцева, избравшего, однако, девизом «Non solum armis»369.

В этом глубокомысленном сопоставлении недостаёт только, чтобы на портрете Русский Государь был изображён с Циркуляром 12 августа, возведённым иностранной печатью в манифест (всемирный) о разоружении, или с Манифестом (для верноподданных), который тою же западною печатью признан важнейшим государственным актом после манифеста 19 февраля. В таком дополнении получилась бы удивительная картина, смысл и значение которой, к стыду нашему, лучше умеют ценить иностранцы, чем русские, судя по нашей прессе, не доросшей до понимания событий и занимающейся отживающими вопросами о «терпимости» и обветшавших конституционных хартиях.

Портрет Царя, поставленный среди семьи Румянцевых, для которых Восточный вопрос был семейным преданием и делом, призывает внимание к нему и в настоящую минуту как к неотложному и существенному; тем нужней такое напоминание, что хотя Румянцевский музей непрерывно связан с Московским, но последний, к сожалению, по–видимому, забыл истинный смысл своего существования370.

Вместо светского гуманизма, естественно переходящего в ребяческий, студенческий гомункулизм, это было [бы] возвращением к сыночеловечеству, к религионизации всего строя жизни.

Но едва ли не более знаменательным было посещение в пасхальные дни Нового Иерусалима, где каждое воскресенье есть Пасха, пятница — Великий Пяток и всю неделю плащаница открыта и вещает нам о смерти и жизни — о том, что единственно способно отвлечь нас от источника войн и раздоров, от вопроса о бедности и богатстве. Тут каждую субботу рождается вопрос: почему человек, без различия званий и состояния, страдает и умирает, и в каждое воскресенье приходит мысль, отчего умершие не воскресают371.

И только в православном храме являются эти вопросы, только в Православии живёт ответ на них, ибо Православие не есть равнодушие, подобно пресловутой терпимости, а глубокое сожаление о всякой розни, ведущее к объединению в общем, едином естественном для всех сынов и дочерей человеческих деле, приводящем к единомыслию, к Пасхе, не как празднику, а как делу, соединяющему все разумные существа против неразумной умерщвляющей силы.

Прочитавши эту статью без заглавия, где говорится и о Румянцевском музее со статуей мира, о семье Румянцевых, об Архиве Министерства Иностранных Дел, вернее, международного дела, о Кремле, стоящем в Памира или Эдема место, наконец, о Новом Иерусалиме, — естественно задаёшь вопрос: требуется ли после всего этого мир во что бы то ни стало, или же этим не исключается возможность войны?

Ответ — в Новом Иерусалиме, который заменяет вопрос о богатстве и бедности как источниках войны и вражды вопросом о всеобщем возвращении жизни вместо занимающего всех теперь обогащения путём разрушения последней. И это даёт смысл существованию и означенным учреждениям: Архив Министерства Дела и Музей знания и познавания составляют как бы низшую инстанцию вопроса об объединении для жизни; Кремль же, до сих пор охранявший отчий прах, должен быть местом самого дела воскрешения и потому образует высшую инстанцию всех учреждений.

И вот основная программа идеи мира ясна и очевидна. Но для осуществления её нужна новая конференция уже не «мира», а союза, который бы объединил все народы не для решения третейским судом своих споров, а для общего дела восстановления жизни, для борьбы со слепою, стихийною силой и превращения её в разумную, живоносную. Мы до сих пор ограничивали себя борьбой против идеи войны и её последствий, забыв, что, как существа разумные, мы, в общей совокупности, должны бороться с неразумною силой, дабы обратить её в управляемую разумом.

Мы все ещё не пресытились горьким, но грозы земные все расширяются и заставляют отвращать взоры от любований всякими мерзостями людей, притворяющихся огорчёнными. Мы забыли, что мы сыны, что имеем долг по отношению к умершим, давшим нам жизнь, мы забылись до того, что в сладостно–болезненном упоении любуемся «Дном», как бы не зная, что есть и верхи, есть и небо!