На днях, проезжая из Кремля, я задумал осмотреть Румянцевский Музей и Главный Архив Министерства Иностранных Дел367368—эти два предкремлевских просветительных учреждения, занявших место летних дворцов, так сказать —летнегоКремля, государей Ивана III и Ивана IV.

Войдя в Румянцевский Музей, я был приятно изумлён, увидев портрет Николая IIнад статуей Мира(Кановы), стоящим между портретами двух деятелеймира —Николая и Александра Румянцевых и прямо против изображения великого деятелявойны —П. А. Румянцева, избравшего, однако, девизом «Non solum armis»369.

В этом глубокомысленном сопоставлении недостаёт только, чтобы на портрете Русский Государь был изображён с Циркуляром 12 августа, возведённым иностранной печатью в манифест (всемирный) о разоружении, или с Манифестом (для верноподданных), который тою же западною печатью признан важнейшим государственным актом после манифеста 19 февраля. В таком дополнении получилась бы удивительная картина, смысл и значение которой, к стыду нашему, лучше умеют ценить иностранцы, чем русские, судя по нашей прессе, не доросшей до понимания событий и занимающейся отживающими вопросами о «терпимости» и обветшавшихконституционныххартиях.

Портрет Царя, поставленный среди семьи Румянцевых, для которых Восточный вопрос был семейным преданием и делом, призывает внимание к нему и в настоящую минуту как к неотложному и существенному; тем нужней такое напоминание, что хотяРумянцевскиймузей непрерывно связан сМосковским, но последний, к сожалению, по–видимому, забыл истинный смысл своего существования370.

Вместо светского гуманизма, естественно переходящего в ребяческий, студенческий гомункулизм, это было [бы] возвращением ксыночеловечеству, к религионизации всего строя жизни.

Но едва ли не более знаменательным было посещение в пасхальные дни Нового Иерусалима, где каждое воскресенье есть Пасха, пятница — Великий Пяток и всю неделю плащаница открыта и вещает нам о смерти и жизни — о том, что единственно способно отвлечь нас от источника войн и раздоров, от вопроса о бедности и богатстве. Тут каждую субботу рождается вопрос: почему человек, без различия званий и состояния, страдает и умирает, и в каждое воскресенье приходит мысль, отчего умершие не воскресают371.

И только в православном храме являются эти вопросы, только в Православии живёт ответ на них, ибо Православие не естьравнодушие, подобно пресловутой терпимости, а глубокое сожаление о всякойрозни, ведущее к объединениюв общем, едином естественном для всех сынов и дочерей человеческих деле, приводящем к единомыслию, к Пасхе, не какпразднику, а какделу, соединяющему все разумные существа противнеразумной умерщвляющей силы.

Прочитавши эту статью без заглавия, где говорится и о Румянцевском музее со статуей мира, о семье Румянцевых, об Архиве Министерства Иностранных Дел, вернее, международного дела, о Кремле, стоящем в Памира или Эдема место, наконец, о Новом Иерусалиме, — естественно задаёшь вопрос: требуется ли после всего этого мирво что бы то ни стало, или же этим не исключается возможность войны?

Ответ — в Новом Иерусалиме, которыйзаменяетвопрос о богатстве и бедности как источниках войны и вражды вопросом о всеобщемвозвращениижизни вместо занимающего всех теперь обогащения путём разрушения последней. И это даёт смысл существованию и означенным учреждениям: Архив МинистерстваДелаи Музейзнания и познаваниясоставляют как бы низшую инстанцию вопроса об объединении для жизни; Кремль же, до сих пор охранявший отчий прах, должен быть местом самого дела воскрешения и потому образует высшую инстанцию всех учреждений.

И вот основнаяпрограмма идеи мираясна и очевидна. Но для осуществления её нужна новая конференция уже не «мира», асоюза, который бы объединил все народы не для решения третейским судом своих споров, адля общего дела восстановленияжизни, для борьбы со слепою, стихийною силой и превращения её в разумную, живоносную. Мы до сих пор ограничивали себя борьбой против идеи войны и её последствий, забыв, что, как существа разумные, мы, в общей совокупности, должны бороться с неразумною силой, дабы обратить её в управляемую разумом.

Мы все ещё не пресытилисьгорьким, но грозы земные все расширяются и заставляют отвращать взоры от любований всякими мерзостями людей, притворяющихсяогорчёнными.Мы забыли, что мысыны, что имеем долгпо отношению к умершим, давшим нам жизнь, мы забылись до того, что в сладостно–болезненном упоении любуемся «Дном», как бы не зная, что есть и верхи, есть и небо!