Костина Е. Н., Терещенко Н. А.,

КГУ (г. Казань)

История не перестает ставить человека перед необходимостью решения парадоксального вопроса: может ли человек прожить без истории? «Кто не знает прошлого, у того нет будущего», — фраза, которая при первой же попытке разрешить этот вопрос, выступает в роли тезиса. Но что значит «знать прошлое»? Выучить его? Его ценить? Его помнить? И можно ли забыть свое прошлое, и что происходит с человеком тогда, когда наступает забвение?

Задавшись этими вопросами, мы попадаем в пространство памяти. Размышление над тем, каким образом феномены истории и памяти взаимосвязаны, достойно отдельной и весьма объемной статьи. Мы начнем лишь с очерковой попытки найти точки их соприкосновения. Метафорически соотнося историю и память, Поль Рикер пишет: «Последняя [коллективная память] представляет собой собственно визави истории365» или, по словам того же Рикера, память есть «матрица» истории. Но и с самой памятью дело обстоит отнюдь не так просто. Помимо так называемой коллективной памяти, предметом размышлений становятся ее модусы — память культурная, социальная, историческая, а также индивидуальная. Интересно, что Морис Хальбвакс, рассуждая над связью памяти коллективной и исторической, подчеркивал, что не следует их отождествлять. Однако какая бы ипостась памяти не стала точкой отсчета для теоретических поисков философа, культуролога, социолога или психолога, само размышление концентрируется вокруг феномена прошлого и его связи с настоящим.

Мы неслучайно сформулировали вопрос о забвении как вопрос о том, можно ли забыть свое прошлое: именно такая формулировка поворачивает нас лицом к психоанализу, причем как в классическом, фрейдовском его варианте, так и в том виде, в каком он предстает позднее в работах Лакана, Рикера, Жижека, Анкерсмита. Как известно, психоанализ после Фрейда уже не умещается в рамки методологии исследования и лечения проблем, связанных с глубинами человеческой психики, — это уже ни много ни мало течение, предпринимающее попытку с помощью категорий психоанализа объяснить разные измерения жизни общества, в том числе и историческим его состояние. Иными словами, психоанализ становится одной из возможных методологических «сеток», «матриц» социальнофилософского дискурса. Что касается психоаналитического анализа феноменов памяти и прошлого, то это как раз тот опыт, который может быть спроецирован на сферу познания и понимания исторического и неисторического.

Фрейд полагал, что прошлое (в том числе и события самого глубокого детства) властвует над человеком в течение всей его жизни, что человек не в может волевым решением отказаться от него. Единственное, что действительно в его силах — вспомнить и примириться с прошлым, тем самым его преодолев. Таким образом, прошлое всегда дает о себе знать, и, если оно и предается забвению, то так или иначе себя проявляет (в виде психозов, неврозов и т. д.). Именно поэтому такое большое внимание уделяет Фрейд работе воспоминания, в результате которого должно произойти некое «примирение» с вытесненными из пространства осознанного воспоминания событиями прошлого. Из этого следует, что необходимо вспомнить и только так преодолеть.

Экспериментируя с категориями психоанализа и предпринимая исследовательскую попытку рассмотреть сквозь их призму уже не особенности функционирования индивидуальной памяти, а феномен памятиколлективной366,Поль Рикер в работе «Память. История. Забвение» использует очень важное фрейдовское понятие — понятие травмы (или ранение, рубец). Оно используется им при сопоставлении нарушении, отклонении, имеющих место как в области индивидуальной, так и в области коллективной памяти. Рикер выделяет феномен неправильной памяти (или памяти раненой, травмированной) и, что чрезвычайно интересно, неправильного забывания367. Неправильное забывание и различные модусы неправильной памяти (задержанная память, манипулируемая память) обнаруживают себя либо в ситуации, когда травматический опыт, выражаясь терминами Фрейда, вытесняется из пространства коллективной памяти, либо в случае идеологического воздействия. Интересно, что проблематика памяти переплетается здесь с проблематикой идентичности — как индивидуальной, так и коллективной (память как «временная составляющая идентичности» [2, с. 118]) — и, соответственно, неправильная работа памяти или манипулирование ею ведут к нарушениям, или даже к разрыву в области идентичности.

«Наиболее убедительным, отмечает голландский философ и историк Рудольф Анкерсмит, — все еще остается утверждение, что наша идентичность находится в прошлом. <…> Отсюда следует, что, чем больше мы узнаем о нашем индивидуальном или коллективном прошлом, тем будет лучше для нас… и поэтому вряд ли можно себе представить состояние пресыщения историей» [1, с. 436].

Получается, что необходимо помнить все (беспрерывно осуществлять работу воспоминания), дабы сохранять в целостности идентичность? Но ведь было бы абсолютно неверным считать, что память возможна без забывания. По меткому замечанию Рикера, «память без забвения — это всецело плод воображения» [2, с. 573]. Если обратиться к позиции Фридриха Ницше, занимаемой им по отношению к проблеме исторического и неисторического существования человека, то мы обнаружим, что философ подчеркивает необходимость забвения, утверждая, что оно так же, а, возможно, даже более необходимо для жизни, как сама память о прошлом (пресыщенная историей). Подобная позиция заставляет нас посмотреть на проблему забвения с другой, неожиданной, можно сказать даже не традиционной для историков368, стороны.

Анкерсмит по мнению которого корни как индивидуальной, так и коллективной идентичности кроются в нашем прошлом, в качестве одной из центральных проблем при размышлении о коллективной памяти все же полагает проблему забвения. Он выделяет несколько его типов. «То, что у нас было на обед в прошлое воскресенье <…> никак не влияет на нашу идентичность» [1, с. 439], — пишет он, а потому, следовательно, может быть спокойно забытым «без риска для нашего психического здоровья, равно как для нашей коллективной, социальной или политической идентичности». Второй тип забвения имеет место тогда, когда забывается то, что важно для идентичности и деятельности человека, но важность не была осознана.

Третий тип забвения соответствует ситуациям, когда появляются все основания забыть о тех или иных сторонах прошлого, например, когда память о них становится слишком болезненной, чтобы включить ее в коллективное сознание. Образцовым примером, по мнению Анкерсмита, здесь является то, как в первые два десятилетия после второй мировой войны в Германии, и не только в ней, был забыт Холокост. Результатом этого стало вытеснение и, как следствие, любопытный парадокс «одновременно забытого и сохранившегося в памяти травматического опыта». Здесь отчетливо прослеживается идейная параллель как с клиническим психоанализом, так и с размышлениями Рикера о неправильном забывании и о травматизме памяти.

Наконец, Анкерсмит выделяет четвертый, как нам представляется, наиболее интересующий философа, тип забвения. Он предполагает такую ситуацию, когда человек «вступает на порог совершенно нового мира», обретая новую идентичность, и — что самое парадоксальное — происходит это посредством отказа369от своего прошлого. Здесь забвение выступает как момент неисторического существования.

Забвение, мы обнаруживаем, всегда есть некий опыт обнуления прошлого. Способность забвения позволяет человеку «излечивать раны, возмещать утраченное и восстанавливать из себя самого разбитые формы» [цитата по: 2, с. 406], то есть заново выстраивать свою идентичность. Таким образом, необходимость и ценность забвения заключена в том, что именно оно, по всей видимости, может дать прошлому шанс не мешать движению в будущее, чего так страстно желал Ницше. Но насколько полным бывает подобное обнуление? И здесь мы снова возвращаемся к вопросу: можно ли забыть свое прошлое и как это забывание сказывается на человеке как на историческом/неисторическом существе?

Повторим, что Фрейд, выдвигая утверждение о том, что пережитое прошлое неразрушимо, был защитником тезиса о невозможности полного забвения. Примечательным в этом контексте является выделение Рикером подхода к этому феномену как к забвению–резерву, наряду забвением из–за стирания следов. Концепт забвения–резерва, на наш взгляд, ярко иллюстрируется метким замечанием Анкерсмита о том, что «забвение возможно только при условии великолепной памяти» [1, с. 168].

Возвращаясь к третьему типу забвения370и к теме Холокоста, поднятой Анкерсмитом в «Возвышенном историческом опыте», небезынтересным будет вспомнить одну из недавних отечественных телепередач на довольно широкую тему — о главных словах эпохи. Присутствовавшая в зале немка выделила главные, с ее точки зрения, слова для немецкого народа в целом: она назвала «ответственность» и «Холокост». Травматический опыт прошлого, пройдя через стадию забвения, переходит на уровень «вспоминания, повторения, прорабатывания», как выразился бы Фрейд. В этом контексте забвение есть как бы мостик от прошлого к настоящему, момент исторического и точка восстановления разрушенной идентичности.

Преодоление забвения, таким образом, при некоторых обстоятельствах может оказаться даже более полезным лекарством и более эффективным средством для сохранения и поддержания «здоровья» коллективной идентичности, чем просто «хорошая» память, поскольку в этом случае может быть залечен травматический опыт прошлого, «рубец» на теле истории. Но для этого забвение должно случиться. Но одновременно само должно быть излечимо и излечено.

Получается, что мы попали в какой–то круг (забывать иногда полезно, но забыть никогда невозможно). Разомкнуть этот круг нам поможет Поль Рикер, вслед за которым мы поставим условный знак равенства между счастливым забвением и примиренной памятью. Здесь, как мы видим, появляется концепт примирения с прошлым, позволяющий объединить, а значит не противопоставлять, забвение и память. И даже в вопросительном восклицании Рикера: «Значит, забвение не является во всех отношениях врагом памяти, и память должна была бы заключить договор с забвением, чтобы ощупью найти точную меру своего равновесия с ним?» уже слышен отзвук положительного ответа.

Литература

1. Анкерсмит Ф. В. Возвышенный исторический опыт. — М.: Изд–во «Европа», 2007. — 612 с.

2. Рикер П. Память. История. Забвение. — М.: Изд–во гуманитарной литературы, 2004. — 728 с.