Аетдинов Э. Х.,

Филиал Казанского государственного университета в г Набережные Челны

к. полит, н., доцент

Исходя из различных понимании термина «политика», под этнополитикой можно понимать два различных явления:

1) конкретное направление деятельности институтов политической власти, направленное на регулирование вопросов жизнедеятельности этнических групп и межэтнического взаимодействия;

2) определенную сферу политической жизни общества, в которой действуют или так или иначе затрагиваются интересы и чувства этнических общностей, отдельных индивидов и других политических акторов как представителей той или иной этнической группы.

Существование этнополитики во втором понимании этого термина возможно лишь в условиях режима политического плюрализма, так как формирование этнополитики как сферы политической жизни общества подразумевает полноценное участие в ней множества субъектов различного типа: наряду с государством, это этнокультурные общности, их лидеры, политические партии и общественно–политические организации, которые не имеют такой возможности в режимах антидемократического типа.

В равной мере представляется справедливым утверждать, что и общественное согласие (и его необходимая составляющая — этнополитическое согласие) могут быть свойственны только режимам политической демократии. Порой, правда, в литературе встречается иная точка зрения, согласно которой общественное согласие и консенсус возможны не только при демократическом режиме185. В частности, А. В. Глухова полагает консенсус возможным и при диктатуре, считая, что он обеспечивает хорошую управляемость в обществе: в России в разные периода ее истории складывался «авторитарный консенсус» по формулам «православие — самодержавие — законность» и «социально–политическое и идейное единство советского народа»186. Другие авторы называют «инструментарий консенсуса» при тоталитарном режиме187, считая, что при тоталитаризме насилие предшествует консенсусу, имея по отношению к нему «подчиненное значение» и являясь его продолжением188.

Однако если для функционирования режима понадобилось насилие в отношении людей, его не поддерживающих, то уже по определению данное состояние системы нельзя характеризовать как консенсус или тем более как согласие. Поэтому следует согласиться с Н. В. Ваоламовой и Н. Б. Пахоленко, которые считают, что в указанных случаях речь скорее идет о «псевдоконсенсусе», характерном для тоталитарных и авторитарных режимов189. В таких режимах государство всеми возможными и нередко даже юридически невозможными средствами требует от своих граждан поддержки режима и проводимой политики. В результате принуждения не исчезают недовольство, напряженность и конфликт — до определенного момента они уходят «вглубь».

При антидемократических режимах этносы, а также их представители и организации не имеют возможности выступать субъектами политической деятельности, поскольку государство, стремясь к всеобщему контролю, является единственным и монопольным субъектом всех политических действий; этносам отводится лишь роль «ведомых» в политическом и социальном процессах, и они становятся «объектами» властно–управленческих воздействий, часто — весьма грубых и бесцеремонных, со стороны государства. При тоталитаризме и авторитаризме любые формы представительства этнонациональных интересов и их выражения возможны лишь постольку, поскольку они не подрывают устои режима. Авторитаризм, как правило, настроен относительно лояльно в отношении всего, что прямо не угрожает существованию режима. От этого зависит и отношение к различным формам проявления этнической принадлежности в каждом конкретном случае.

В отличие от авторитарного режима, тоталитаризм не довольствуется только тем, что какое–либо политическое или социальное явление не препятствует осуществлению его власти. В условиях тоталитарного режима признание этнонациональных интересов осуществляется лишь в том случае, если это служит его легитимации, укреплению господствующего режима и не входит в противоречие с господствующей идеологией.

Чаще всего этнонациональные интересы при антидемократических режимах подавляются либо, в лучшем случае, игнорируются (что нередко происходит при авторитаризме). Однако случаются и иные ситуации, когда авторитарный или тоталитарный режимы, подхватывая какую–либо национальную идею, эксплуатирует ее в своих целях, подавляя все «иное», выхолащивая из нее все содержание и превращая в расизм. Наиболее ярким примером такого «обращения» к однонациональным интересам и ценностям, обернувшимся в результате страшной трагедией и многомиллионными жертвами для многих народов, служит фашистская Германия, где расизм и шовинизм были возведены в ранг государственной идеологии.

В Советском Союзе, наряду с классовым антагонизмом, практиковалась и культивировалась идеология этнического неравенства и ксенофобии. В период тоталитаризма в СССР проводились массовые репрессии (убийства, преследования, депортации) единственно по этническому или конфессиональному признаку — в «измене Родине» были обвинены целые народы, что послужило основанием для насильственных депортаций в полном составе: чеченцев, крымских татар (во время насильственного переселения и в течение первых полутора лет погибли 109956 человек из высланных 238500 крымских татар (более46%), невыдержав длинного и губительного пути, болезней, голода, материальных лишении, физических и моральных унижений190), немцев, калмыков, болгар и мн. др. Всего же в период руководства И. Сталина советским государством специалисты насчитали не менее 53 депортационных операций191.

Сам факт признания существования этноса как такового, обладающего собственной этнической культурой, языком и прочими особенностями, в условиях антидемократических режимов также не гарантирован. Об этом красноречиво говорит история переписей населения СССР, в ходе которых число фиксируемых этнических общностей постоянно менялось. Также, например, общеизвестно, что после выселения крымских татар из Крыма не только была ликвидирована Крымская АССР, но до неузнаваемости была спешно изменена географическая карта Крымского полуострова, лишившаяся властной волей всей исторической тюркской топонимики, а крымскотатарский народ в официальных советских документах, начиная с 1956 года, именовался не иначе как «граждане татарской национальности, ранее проживавшие в Крыму»192.

Придавать или не придавать определенной этнической группе статус «нации» или «народности» — также решалось властьпредержащими, а для них в Советском Союзе ориентиром служили положения примордиалистского подхода к пониманию природы этничности, который устанавливал строгую и жесткую иерархию этнических общностей (этнос — народность — нация), за что и был обвинен в услужении официальной идеологии193. (По справедливому замечанию С. Соколовского, «политизация сферы межэтнических отношений в значительной степени способствовала неустойчивости понятийных и терминологических систем, обслуживающих политику идентичности, превращая даже научные и терминологические дискуссии в жаркие политические дебаты»194.)

Отношение к этносам, вообще к сфере этнического, и, следовательно, соблюдение прав человека как члена общества и как члена этнической группы, является одним из критериев определения природы политического режима. Таким образом, этнополитика как сфера жизни полиэтничного общества возникает и полноценно функционирует только в условиях демократического политического режима, так как она своим существованием обязана различным социальным и политическим силам, выступающим субъектами этнополитики. Различные этнические группы, а также отдельные лица, политические партии и общественные движения, выступающие от их лица, только при демократическом политическом режиме имеют возможность выступать реальными политическими субъектами. При режиме антидемократическом субъект этнополитики и всяких других политических и властно–управленческих действий один — государство, этнические группы являются лишь «объектами», на которые направляются эти действия. Ни о каком подлинном этническом представительстве при таком режиме не может быть и речи. Государство не получает «обратной связи» из общества, из этнических групп в ответ на свои действия. В результате этнополитика как сфера общественной и этнической жизни не складывается, в этой ситуации о ней можно говорить только в одном значении — как о конкретном направлении политической деятельности государства, направленной на регулирование вопросов жизнедеятельности этнических групп. При этом в условиях антидемократического режима, даже если существование этнических групп и признается государством, тем не менее, политика в их направлении часто бывает концептуально и институционально не оформленной. Часто она импульсивна, хаотична, иррациональна, порой включает жестокие эксперименты. Как результат — многочисленные человеческие жертвы и серьезные этнополитические проблемы, как в приведенных выше примерах. Тоталитаризм, фашизм, расизм и шовинизм не терпят каких бы то ни было различий в идеологии, расе, этничности, культуре, стремятся их нивелировать и все унифицировать. Поэтому наличие у государства продуманной, взвешенной, четкой демократической концепции этнополитики, также как и приверженность демократическим принципам в ее осуществлении, являются, в немалой степени, показателем определенной зрелости, демократичности данного политического режима.

Различные виды государственной политики инкорпорирования этнических меньшинств представлены в типологии Т. РГарра в книге «Меньшинства как фактор риска. Глобальный взгляд на этнополитические конфликты» (1993 г). Особенность ее и достоинства состоят в том, что проанализирована политика государства в отношении этнических групп в различных сферах общественной практики. Расистскому типу этнополитического устройства М. Гордона и М. Маргера у Т. Р Гарра соответствует общая ориентация государственной политики в области этничности на сдерживание.

Т. Р. Гарр рассматривает дополнительно еще один вид этнополитики государства — разделение властей, — который применим в тех государствах, где общество разделено на сегменты четкими или почти четкими линиями. Известно предложение Г. Алмонда понимать разделение властей не только на три формальные ветви (законодательную, исполнительную, судебную), но и на неформальные политические подструктуры (партии, группы интересов, средства коммуникаций). Причем основной акцент переносится на последние (структуры «на входе»), но не первые (структуры «на выходе»), поскольку именно структуры на входе играют решающую роль в определении взглядов, позиций и интересов человека195. Будучи сторонником функционалистского подхода, Г. Алмонд рассматривает власть как функцию, и, соответственно, разделение властей понимается им как разделение функций. В соответствии с этой теорией, каждая партия, средство массовой информации должны ориентироваться и опираться на какую–то строго определенную социальную (профессиональную, этническую, культурную и др.) группу. И разделение властей формальных на законодательную, исполнительную, судебную, и разделение политических функций, произведенное должным образом, способствует стабильности, упрочению демократических систем. В качестве аргументации Г. Алмонд дополняет свою теорию примерами из политической жизни обществ, политические системы которых относятся им к разным типам — к англо–американскому с его однородной политической культурой и автономными партиями и в силу этого считающемуся Г. Алмондом стабильным, и к континентальному европейскому, который в силу раздробленной политической культуры и взаимозависимости партий ассоциируется у Г. Алмонда с нестабильностью. В Великобритании (представляющей пример политической системы англо–американского типа) существует «сохранение четких границ… между подсистемами политики», для Франции же (представляющей пример политической системы континентального европейского типа) характерно «отсутствие жестких линий разграничения… между различными частями политической системы». В США и Великобритании существуют «независимые и самые различные по ориентациям средства информации», а для Италии и Франции «характерна пресса, склонная подчиняться групповым интересам и политическим партиям»196.

Степень автономности (изолированности ролей) для Г. Алмонда является одним из важных критериев различия между англо–американским и континентальным европейским типами политических систем. Сегодня эта концепция Г. лмонда подвергается критике. Теории разделения властей (функций) Г. Алмонда А. Лейпхарт еще в 1977 году противопоставляет другую, как отмечается, более реалистичную и более современную теорию «частичного совпадения» (частично совпадающих принадлежностей (членства)), согласно которой индивид частично принадлежит к различным социальным группам, отличающимся по политическим, религиозным, этническим, языковым, профессиональным и другим признакам, вследствие чего его взгляды и интересы частично совпадают с интересами и взглядами этих социальных групп, благодаря чему воззрения индивида становятся менее радикальными и «более умеренными благодаря суммарному психологическому воздействию разнородного окружения». А. Лейпхарт считает, что «кроме того, лидеры организаций с разнородным (гетерогенным) составом участников в данной ситуации подвергаются разнонаправленному давлению и также будут стремиться выбирать умеренный, средний курс. Подобная умеренность жизненно важна для политической стабильности»197.

Таким образом, теория разделения властей (функций), унаследовавшая от Алмонда свое название, сегодня понимается в несколько ином ключе. Исходя из цели достижения демократии и согласия, очевидно, что не оправдывает себя целенаправленное проведение государственной этнополитики, направленной на разделение властей (функций) во всех сферах общественной практики, пример которой приведен в схеме Т. Р. Гарра. Другое дело, что в любом плюралистичном обществе, где существуют исходные этнические различия, будь это общество смешано или изначально в нем существует четкое разделение в различных сферах общественной практики, таких, как культура, экономика, политика (как правило, последнему случаю сопутствует территориальное разделение общества по соответствующим сегментам — этническим группам, больше напоминающим федерализм), целесообразно использование некоторых приемов, которые отнесены Гарром к типу' государственной этнополитики, именуемой как «разделение властей». Это, в первую очередь, такие меры, как (1) предоставление права на создание групповых политических партий и заинтересованных групп; (2) предоставление гарантий участия в органах принятия решений; (3) предоставление общинам права на вето по отношению к политике, касающейся их; (4) создание для общин территориальной или функциональной автономии в управлении публичными службами.

Эти, безусловно, демократические меры в государственной этнополитике являются предельно последовательными в признании политической правосубъектности этносов и создают наиболее благоприятные условия для достижения этнополитического согласия.

Таким образом, при выборе оптимальной стратегии этнополитики необходимо учитывать тип этнополитического устройства общества. Однако, не всегда, как известно, взаимодействуют равные в политическом отношении этносы. Разработка концепции этнополитики требует учета положения этнических меньшинств в «большом» обществе (определено ли оно и насколько, и каково, например, при разделении труда, при занятии определенных социальных позиций), а также в целом степень интегрированности (инкорпорированности) этнических меньшинств в «большое» общество. М. Иингер в своей книге «Этничностъ. Источник силы? Источник конфликта?» (1994 г.) предлагает следующую таблицу вариантов этнической идентичности по трем соответствующим критериям.

В зависимости от того, видят ли индивиды себя определенной этнической группой и воспринимаются ли они другими как этнически определенные, строятся соответствующие стратегии поведения самих этнических групп, «большого» общества и государства. Э. Смит приводит шесть основных стратегий, к которым прибегают инкорпорированные в полиэтничное общество этнические общности с целью «этнического выживания»:

A) изоляция как наиболее типичная линия поведения небольших этнических общностей в прошлом, предпочитающих находиться особняком по отношению к обществу в целом;

Б) аккомодация (приспособление) — стремление этнической общности подлаживаться к «основному» обществу через поощрение своих членов к участию в социальной и политической жизни общества и государства, через индивидуальную ассимиляцию или аккультурацию;

B) коммунализм, выглядящий как более динамичная и активная форма аккомодации, обладающая, однако, более коллективным фокусом, сохраняющая общий контроль за общими делами в тех географических зонах, где общность составляет демографическое большинство; а также пытающееся оказывать определенное групповое давление на общенациональной политической арене через «этническое голосование» и ведущее таким образом борьбу за политические уступки;

Г) автономизм, который получает чаще всего либо культурное, либо политическое выражение. В первом случае подразумевается полный контроль со стороны представителей данной этнической общности над всеми сторонами ее культурной жизни, прежде всего — образованием, прессой и СМИ, судами; во втором — политическая автономия распространяет такой контроль на все другие стороны жизни (социальную, политическую, экономическую) за исключением внешней политики и обороны, для чего в идеале требуется федерация и известная безопасность для общины на региональной основе;

Д) сепаратизм — классическая политическая цель этнонационального самоопределения — создание «собственного» этнического государства путем отделения определенной территории от другого государства;

Е) ирредентизм — движение разделенного или фрагментированного между различными государствами этнического образования за объединение и «собирание» территорий, которое может быть свойственно лишь тем общностям, которые проживают на сопредельных территориях в разных регионах одной страны или в разных странах198.

А. Лейпхарт, опираясь на «получившую широкое признание» в объяснении проблем политического развития концепцию «центра–периферии» Эдварда Шилза, отводит политическим элитам ведущую роль в становлении демократии в многосоставных обществах. В этой концепции центром именуется «та часть общества, «в руках которой сосредоточена власть», а периферией — «глубинка», … над которой эта власть осуществляется». Система ценностей центра разделяется правящими элитами. «Относительно системы ценностей между элитами центра достигнут консенсус», приверженность которой ослабевает по мере отдаления от центра, а периферия «может быть весьма гетерогенной и иметь совершенно различные ценностные ориентации». Отсюда следует вывод, что «для многосоставных обществ такая модель означает необходимость политического доминирования центра, представленного одним из сегментов, или, если доминирование неприемлемо, поиска общенационального консенсуса по вопросу о «включении массы населения в систему институтов и ценностей центра». Данное заключение совпадает с выводами других представителей теории политического развития»199. Далее Лейпхарт справедливо критикует Дж. С. Фернивала за то, что тот «не верит, что введение новых форм правления позволит многосоставным обществам создать и сохранить демократию и подчеркнуто отвергает такой сообщественный метод, как общинное представительство», которое, по Фернивалу, «скорее раздробляет, чем сплачивает общественную волю, и работает на усиление разногласий между сегментами, а не на социальное единство»200, а Фернивал указывает, что достижение общенационального согласия — обязательное условие для становления демократии, и, в силу этого, первейшая цель политических лидеров. Лейпхарт считает подобное заключение серьезной «ошибкой с наиболее глубоко идущими практическими последствиями», аргументируя это следующим образом. «Хотя замена сегментарных приверженностей общенациональным согласием представляется логичным ответом на вопросы, встающие с многосоставностъю общества, было бы чрезвычайно опасно добиваться такой цели. Ввиду особой устойчивости чувства принадлежности к первичным общностям любая попытка резко ослабить его не только имеет ничтожно малые шансы на успех, особенно в краткосрочной перспективе, но может дать обратный эффект и стимулировать сплочение внутри сегментов, даже спровоцировать насилие в отношениях между ними, а не общенациональное единение»201.

Согласие, будучи характеристикой субъект–субъектных отношений по поводу какого–либо предмета (объекта), является эффективным средством решения социально значимых проблем. Если цель действительно общественно значима, то вокруг идеи и/или методов ее достижения может складываться общенациональный консенсус или, в лучшем случае, согласие. Такой целью вполне может являться демократия (не смотря на то, что сама демократия является методом) и эффективная ее работа. По существу, то же самое подтверждает и сам Лейпхарт, противореча себе: «…если доминирование [в центре одним из сегментов] неприемлемо, [необходим] поиск общенационального консенсуса по вопросу о «включении массы населения в систему институтов и ценностей центра»». Кроме того, согласие — это не единение в ущерб чувству принадлежности к кому–либо (к какой–либо первичной общности), — оно характеризуется единением на почве общих интересов и ценностей, которые могут не замыкаться только внутри сегмента, а носить более общий, глобальный, надсегментарный характер. Ведущая роль элит при переходе к демократии как раз и состоит в формулировании этих надсегментарных интересов в демократизации и надсегментарных демократических ценностей и идеалов, составляющих идеологию межсегментарного (межэтнического) согласия. Иными словами, прежде чем осуществить переход к демократически формируемой государственной власти, необходимо для этого подготовить почву, то есть сформировать соответствующий общественный настрой и мнение, чтобы граждане были готовы принять этот процесс и участвовать в нем. Известно, что «чем более значимы решения, тем более мнение побеждающее должно приближаться к единогласию»202.

В полиэтничном обществе, разделенном на сегменты, ведущая роль элит состоит в постулировании идеологии общенационального и межэтнического согласия при переходе к демократии на базе надэтнических ценностей и в высшей степени приверженности этническим и общенациональным интересам, так как до конца демократический режим наиболее отвечает интересам и ценностям как всех этнических групп, составляющих общество, так и общества в целом. Именно заинтересованность всех граждан, независимо от этнической, конфессиональной, культурной, языковой принадлежности, равно как высокая оценка демократических ценностей, являются важнейшими субъективными факторами достижения согласия и демократии.

Этнополитика как сфера жизни полиэтничного общества со всеми необходимо выступающими в ней в качестве субъектов этническими группами и лицами или политическими партиями и общественными движениями, их представляющими, складывается только при демократическом режиме. Для многосоставного общества таким оптимальным вариантом является сообщественная демократия. Однако не всякое полиэтничное общество является многосоставным: существуют различия между многосоставным обществом и гетерогенным. Многосоставное общество состоит из различных этнических, религиозных, культурных и прочих социальных групп, которые, хотя и живут в одном политическом объединении (государстве), в основных областях своей жизнедеятельности не пересекаются или почти не пересекаются, то есть в этом отношении сохраняют высокую степень автономности. Гетерогенное общество, хотя и состоит из индивидов, осознающих свою этническую, религиозную, культурную и другого рода принадлежность к различным сегментам общества, но они не замыкаются в основных видах своей жизнедеятельности (труде, образовании и др.) в рамках этих групп.

Российское общество представляет собой пример одновременно и гетерогенного (особенно, население крупных городов) и многосоставного: в России очень много этносов, относительно компактно проживающих на определенной территории, что нашло свое отражение в придании субъектам Российской Федерации, на территории которых они преимущественно проживают, статуса национальных государственных образований — республик, национальных округов, автономной области. По этой причине в России целесообразно применение максимально демократичных сообщественных механизмов.