Аникин Д. А.

Саратовский государственный университет имени Н. П Чернышевского (г. Саратов) канд. филос. н., доцент

Исследование различных форм идентичности является одной из магистральных тем современного социально–философского знания, но значительно реже внимание специалистов привлекает изменение траектории понятия «идентичность» от истоков ее возникновения до современных форм употребления.

Зарождение философских воззрений о социальной идентичности связано сДжоном Локком,который впервые попытался соотнести репрезентацию настоящего и формы воспоминания прошлогов отношении индивидуального сознания, выступая, в некотором роде, предшественником Дюркгейма, проделавшего подобную операцию применительно к коллективному сознанию. Установить общие истоки актуализации проблемы сознания (вне зависимости от его носителя — индивидуального или коллективного) можно через обращение к фигуре Р. Декарта, сильное влияние которого оказалось испытано как Локком, так и Дюркгеймом315.

Сознание, по Локку, возможно только как тождество по отношению к самому себе, а таковое тождество осуществляется, прежде всего, посредством отождествления сознания с самим собой в различные моменты времени, чему и служит память316. Память позволяет человеку констатировать, что на протяжении длительного промежутка времени он остается таким же, какой он есть. В каждом конкретном воспоминании, относящемся к единичному моменту времени, человек способен узнать самого себя, соответственно, совокупность этих моментов–воспоминаний создает связность и непрерывность деятельности человеческого сознания. Ключевое понятие Локка — идентичность (от. англ. identity — тождество) — оказалось в XX в. востребовано социальными науками, которые расширили область его применения с индивидуального сознания до социальных общностей. Коллективная идентичность строится по принципу отождествления себя с определенной социальной группой, сохраняющей непрерывность своих характеристик на протяжении длительного времени.

Память о центральных событиях прошлого (в модели «катастрофы» или «триумфа») формирует идентичность, во многом детерминируя жизненную ситуацию настоящего. Изучение памяти о конфликтах и катастрофах XX в. (мировые войны, Холокост, массовые репрессии и т. и.) вызывает все больший интерес у специалистов в области философии истории именно в связи с ролью памяти в историческом конструировании социальной (коллективной) идентичности. Проблема соотношения времени, памяти, исторического сознания и коллективной идентичности со всей определенностью становится фокусом современного социально–гуманитарного знания, а особую актуальность эта теоретическая проблематика приобрела в 80‑ые годы XX в. в связи с проникновением в общественное сознание темы Холокоста317. Почему эта тема приобрела особую актуальность спустя 40 лет после окончания Второй мировой войны хорошо объясняет Я. Ассман: «Через 40 лет очевидцы, которые взрослыми приобрели значимое событие, переходят от трудоспособной, устремленной к будущему жизни к возрасту, в котором все большую роль приобретает воспоминание, а вместе с ним и потребность в его фиксации и передаче»318.

В обсуждении обоих тем обнаруживаются две характерные черты: во–первых, наличие непримиримых противоречий между живым опытом и исторической памятью и, во–вторых, существенные межпоколенные различия в восприятиях и представлениях. И. Рюзен, в частности, предложил следующую типологию восприятия Холокоста в сознании трех поколении немцев в соответствии с качественными различиями по основному критерию — стратегии строительства идентичности319. В первом, самом старшем поколении, которое является носителем живой памяти, с немецкой идентичностью «все в порядке»: происходит экстернализация нацистов как небольшой группы политических гангстеров. В «среднем», втором поколении, которое вступает в конфликт со своими родителями, возникает стремление придать Холокосту историческое значение, рассмотреть его в исторической перспективе, осмыслить весь период нацизма в целом как контрсобытие, которое конституировало сознание западных немцев негативным способом («от противного»). На основе моральных принципов и моральной критики («они — преступники, мы — другие») происходит самоидентификация с жертвами нацизма, а национальная историческая традиция замещается универсальными (общечеловеческими) нормами. Так создается новый, очень напряженный тип коллективной идентичности. В третьем поколении (в последние годы) возникает определяющий новый элемент — «генеалогическое отношение к преступникам»: «это наши деды, да, они были другими, но в то же время они — немцы, а значит «мы»». Так осуществляется реконцептуализация немецкой идентичности, и шокирующий исторический опыт «возвращается» в национальную историю. Второе и третье поколения по–разному дистанцированы от ключевых событий Холокоста или Третьего рейха, но и те, и другие события, бесспорно, составляют ядро коллективной памяти этих поколений, поскольку последние все еще имеют доступ к жизненному опыту старших. Однако все быстрее приближается время, когда эта связь разорвется, и потребность понять, как коллективная память продолжает функционировать на уровне индивидуального опыта и соперничать с предлагаемой исторической интерпретацией, станет как никогда актуальной.

Пространственная децентрализация, деятельность транснациональных корпораций и размывание границ национальных государств — все это способствует трансформации социальных субъектов, в качестве которых начинают выступать не политические, а культурные образования, имеющие критерием своего выделения не выявление общих политических интересов, а осознание культурного единства с неким «воображаемым сообществом». Человек, лишенный явной идеологической обработки со стороны государства, способен констатировать свою принадлежность к той или иной культуре на основании самоидентификации, которой способствует наличие ментальных установок, позволяющих судить о том, какая культура для человека оказывается «своей», а какая — «чужой». Культуру, ценности и приоритеты которой оказываются ему наиболее близкими, индивид эпохи глобализации способен принять в качестве своей социальной общности, а сам он, через отождествление с этой общностью, начинает выступать от имени социального субъекта. «Социальным фундаментом феномена «деперсонализации» служит свойственный постиндустриальному обществу процесс размывания устойчивых социальных общностей как центров группой идентификации. Место «класса на бумаге» занимает множество «летучих» социальных групп, подчас основанных лишь на авторитете культурного символа»320. Парадоксом является то, что в качестве единого социального субъекта могут выступать люди, пространственно не локализованные, а объединены посредством коммуникационных сетей. Социальное пространство, в архаическую эпоху непосредственно совпадающее с географическим пространством, а в индустриальную эпоху упорядочивающее и центрирующее его, в эпоху постиндустриального общество окончательно порывает с этим соотношением.

Однако само понятие культурной самоидентификации не стоит идеализировать, необходимо выяснять ее «внутренний» или «внешний» характер, поскольку основной функцией экономики в обществе потребления становится продуцирование культурных моделей и трансплантация этих моделей в изначально чужеродную для них культурную почву. Примером может послужить уже упомянутая теория вестернизации, акцентирующая свое внимание на многочисленных случаях того, как неолиберальная культурная модель ставила под угрозу самобытность и само существование национальных культур.

Следует констатировать, что основной функцией социальной памяти является самоидентификация определенного сообщества через подчеркивание его отличий от остальных сообществ и преуменьшение возможных разногласий внутри него самого. Существование определенной репрезентации прошлого оказывается возможным только в силу заинтересованности той или иной социальной группы в пролонгировании своего существования в исторической ретроспективе, поскольку только такая идентификация позволяет создать устойчивый критерий отделения «своих» от «чужих». Как только память отдельного сообщества получает необходимые условия для фиксации (традиция заучивания сакральных текстов в иудаизме или закрепление базисного набора сведений в форме школьной программы), то можно говорить о том, что происходит историзация памяти, ее превращение в текст. Надежные способы фиксации памяти (например, каменные скрижали) могут пережить даже сообщество, в котором этот тип памяти функционировал, становясь с течением времени предметом профессиональных исторических исследований. В противном случае, социальная память может исчезнуть, не оставив после себя никаких следов, кроме отдельных фрагментов, сохраняемых в качестве сакрального знания, не поддающегося верификации именно в силу своей чужеродности последующей культурной традиции321.

В европейской истории Нового времени основным типом социальных субъектов, нуждающихся в легитимации собственной идентичности посредством конструирования определенной картины прошлого, были национальные государства. Получив распространение в эпоху постепенного исчезновения сословной структуры средневекового общества, они сумели объединить в своих пределах практически все иные типы социальных общностей с присущими им практиками конструирования социальной памяти и ее актуализации. Конечно, даже в условиях существования национальных государств всегда сохранялось немало особых «групп памяти», но истории, рассказывающиеся в таких группах, всегда оставались на периферии официальной памяти, представляя собой инварианты той картины прошлого, которая транслировалась государственными средствами коммуникации и обеспечивала воспроизводство национальногосударственной идентичности322.

Кризис национальных государств под давлением процессов информатизации и глобализации вызывает к жизни необходимость пересмотра и того типа памяти, который концентрировался вокруг истории отдельного государства и вдохновлялся национальными ценностями. На смену национальной памяти постепенно приходит память единого мирового сообщества или тех социальных институтов, которые принимают на себя функцию репрезентации мирового сообщества в определенных сферах человеческой деятельности (ООН, НАТО и др.). Дело в том, что у человечества как целого никогда не было общей памяти — возникновение самой идеи о человечестве как целом и, соответственно, о наличии общечеловеческой социальной памяти, можно датировать только началом XX в., когда экономические и военные коммуникации заставили людей даже в самых отдаленных уголках земли почувствовать себя населением одной планеты. Неолиберальный проект построения социальной памяти, реализуемый посредством идеи культурной глобализации, именно поэтому строится на отрицании расовых, национальных и классовых различий и подчеркивании тех черт, которые позволяют каждому индивиду осознавать себя не представителем конкретной социальной группы, а идентифицировать себя с человечеством в целом. Само собой разумеется, что образ «человечества» в данном случае строится по особым лекалам, разработанным в русле европоцентристской традиции, а достигнутые в результате развития этой традиции ценности во всеуслышание объявляются неотъемлемыми чертами всего человеческого рода.

Подобное допущение делает невозможным, с точки зрения неолибералистов, сохранение традиционных (в том числе и национально–государственных) типов конструирования социальной памяти, поскольку даже при соблюдении принципа политкорректности подобный исторический нарратив оказывается недостижимой гносеологической фикцией в силу своего несоответствия дидактическим и литературным основаниям. Этот сюжет будет представлять собой настолько хаотической смешение различных «мест памяти», что связность нарратива окажется нарушенной, а возможность усвоения социальной памяти конкретным представителем зарождающегося глобального сообщества — близкой к нулю. Сама история «глобального мира» логически может быть ограничена описанием лишь тех исторических событий и явлений, которые носят наднациональный характер — миграции, распространение технологических новшеств, эпидемии и т. д. — и тех шагов, которые предпринимаются современными организациями по экономической или политической консолидации мирового сообщества323.

Вполне естественной в этом случае представляется точка зрения, согласно которой общечеловеческий (или глобальный) тип социальной памяти должен конструироваться без учета индивидуальных траекторий развития отдельных цивилизаций или социальных групп. Сосредоточение внимания на уникальности и неповторимости исторического пути оказывается вопиющим противоречием на пути становления глобальной идентичности, способной избежать культурных разломов и, соответственно, конфликтов на почве культурных предпочтений или исторического несоответствия.

В эпоху Нового времени идеальный чиновник должен был быть выразителем национального духа своего государства, носителем того образа прошлого, который служил источником идентификации различных индивидов, даже не знакомых лично, с определенной политической единицей. Приверженность гражданина своим национальным ценностям (что зачастую и именуется термином «патриотизм») являлась залогом его успешности на служебном поприще и гарантией существования государства как «воображаемого сообщества» (в терминологии Б. Андерсона). Соответственно, образовательные институты национального государства имели своей целью трансляцию определенного образа прошлого, совпадающего по своим пространственным и временным границам с историей существования народа или государства, с которым идентифицировало себя население.

В противоположность государственному чиновнику, сотрудник ТНК (транснациональных корпораций) наиболее эффективен именно тогда, когда полностью утрачивает свое национальное своеобразие и начинает мыслить категориями существования своей корпорации, а не той страны, к гражданам которой он принадлежит в силу своего рождения на определенной территории или происхождения от представителей этнической общности. Культурная специфика сотрудника компании может быть востребована лишь в одном случае — в случае проникновения корпорации, к которой он принадлежит, на специфически культурно окрашенный рынок, во всех же остальных ситуациях редуцирование культурной специфики специалистов является залогом успешности и эффективности развития корпорации.324

Национальная память, проявляющая себя даже не в сознательном выборе определенного набора ценностей, а в имплицитных параметрах мышления как профессиональных историков, так и рядовых граждан, не просто становится лишней в эпоху глобализации, но превращается в источник потенциальных рисков. Национальная память опасна, поскольку строится на подчеркивании претензий к другим нациям и восхвалении собственного национального достоинства. Идентичность, построенная на таком типе памяти, строится на конфликтогенных ситуациях, поэтому может выступить фактором, затрудняющим успешное функционирование социальных общностей и социальных институтов в современном мире.