Шатунова Т. М.

Казанский государственный университет (г. Казань) д. филос. н., доцент

Современное западное общество, которому отчасти принадлежит и Россия, представляет собой сегодня странный мир, обреченный постоянно переосмысливать себя в той ситуации, в которой он оказался. Можно, конечно, сказать, что общество в лице своих теоретиков всегда занимается саморефлексией, но сейчас потребность в ней перманентно и болезненно воспроизводится как порождение отсутствия качественных изменений, развития самой общественной жизни. Жизнь приобретает характер призрачного движения, а реальное движение жизни осуществляется только в мысли.

Западное общество последних двух–трех десятилетий испытывает ощущение достигнутости той степени свободы, о которой мечтали «угнетенные классы» и лидеры рабочего и коммунистического движения буквально лет сорок назад. Сошли на нет многие социальные противостояния, утихли «классовые баталии». На этом фоне огромные группы людей превратились в бессубъектную социально однородную массу потребителей.

Казалось бы, общество избавилось от многих своих недугов, и начались процессы, на первый взгляд представлявшиеся новыми. Понятие глобализации претендовало на общее выражение этой кажущейся новизны. Однако уже в 1993 году Жак Деррида, традиционно занимавшийся вопросами языка и дискурса, неожиданно добавляет к проблематике дискурса социальной философии проблематику самой социальной философии и начинает диагностировать болезни общества. Деррида называет десять язв «нового мирового порядка». Вот лишь некоторые из них. 1. «Новая безработица» — пусть она непохожа на безработицу классического капитализма — но все же она есть «функция социальной бездеятельности, не–труда и недостаточной занятости». 2. Массовое отстранение бездомных граждан от какого бы то ни было участия в демократической жизни государств. 3. Безжалостная экономическая война стран Европейского сообщества как между собой, так и со странами Восточной Европы, между Европой и США, между Европой, США и Японией… 4. Попытки защитить население Запада от дешевой рабочей силы, не имеющей сравнимой социальной защиты.

6. Индустрия вооружения и торговля оружием, в том числе незаконная, опережающая по объему даже наркоторговлю, с которой она нередко связана. 7. Не поддающийся государственному контролю рост производства атомного оружия теми самыми странами, которые утверждают, что стремятся защититься от него.8.Межэтнические войны. 9. Власть таких государств–фантомов как мафиозные кланы и наркосиндикаты166.

Все эти результаты диагностики, с точки зрения Деррида, говорят о том, что горизонт капиталистического мира, чье продление жизни сегодня празднуется, никогда еще не был столь мрачным, зловещим и неопределенным, и одновременно столь историчным, как сейчас167.

Два «непревзойденных» социальных достижения современности — рыночная экономика и либеральная демократия многими теоретиками объявлены вершиной возможного развития человечества. Дальше — только бесконечное универсальное самовоспроизводство капитализма на основе самовозрастания капитала.

С гибелью коммунистических режимов мир лишился своей исторической перспективы или хотя бы альтернативы. Тайна глобализации оказалась всего–навсего «тайной» капитализма. И эта тайна — универсальность товарного производства, которое не знает границ, потому что капитал в своем саморазвитии никогда не может выйти за собственные пределы168. Глобализация превращает гонку капитализма, гонку капитала в некое вечное настоящее, уже не имеющее ни прошлого, ни будущего. Как перевернутый Дантов Ад: нескончаемая смерть наоборот, бесконечное дурное самопорождение. Как в русской сказке: горшочек, вари! Это тот мир, в котором стало скучно.

Что должно произойти, чтобы из этой бесперспективной «зацикленности» выросло что–то качественно новое? И откуда оно может произрасти?

Обычно все новое так или иначе порождается человеческой деятельностью, точнее, трудом. Однако возможно ли, чтобы в современном мире, сплошь захваченном товарно–денежными отношениями, труд произвел нечто помимо или сверх товаров? Конечно, хорошо известно, что труд как родовая деятельность человека производит не только товары или через производство товаров производит еще нечто иное: человеческую общественную связь, человеческое (и не только по форме) общественное отношение. Труд, понимаемый как «дух духа» (П. Валери) в его целесообразности и совместности, как деятельность по мере любого вида и в силу этого по законам красоты, естественно, производит нечто помимо самовоспроизводящегося капитализма. Однако есть ли место такому труду в современном социуме? Скажем сразу, что сегодня в Европе лишь очень небольшое число людей занято трудом в полном смысле этого слова: как созидательной, творческой, совместной (общественной) деятельностью. Заметим еще, что «идея труда как привилегированного места сообщества и солидарности»169— теряется в реалиях сегодняшнего индивидуализированного общества, оборотной стороной которого оказывается масса индивидуально потребляющих индивидов. В современном мире и в жизни каждого из нас труд как совместная деятельность, приносящая радость и ощущение смысловой полноты жизни, практически исчезает, чему имеется множество причин. Среди них частичность большинства видов современной деятельности, превращающая трудящегося человека в винтик огромного социального механизма, в придаток машины или … компьютера; отчуждение человека от результатов собственной деятельности; превращение последней в операцию, не знающую ни своего истока, ни своей настоящей цели. Однако если говорить о «морально–политических» условиях понижения статуса трудовой деятельности, то нельзя не сказать о том, что с падением социалистического мира, конституировавшего себя как «общество трудящихся», была дискредитирована сама идея ценности труда и трудящегося человека. Резкая перемена в отношении к труду свелась к реанимированию средневековой идеи труда как проклятия и божьего наказания. Труд часто воспринимается теперь как позорное преступление, как нечто непристойное, что надо скрывать от нормальных людей. В фильмах типа приключений Джеймса Бонда трудящиеся, как правило, спрятаны от общества (под землю, в пустыню), и «работают» они нечто весьма гадкое: бомбу, которая взорвет весь город, тайное орудие власти новых тиранов и т. п. С. Жижек пишет о том, что Бонд, уничтожая в конце фильма такие фабрики, взрывает в действительности «некий уникальный утопический момент в истории Запада: момент, в котором участие в коллективном процессе материального труда понималось как место, способное породить аутентичный смысл сообщества и солидарности»170.

Таким образом, драма современной западной цивилизации состоит в том, что пространство труда, созидательной деятельности не воспринимается больше как место рождения какой–либо человеческой позитивности.

Еще одной формой человеческой деятельности, производящей не только товары, традиционно считалось искусство. Однако относительно современного искусства сразу возникает масса вопросов, сформулированных еще Т. Адорно. Вплоть до того, что сегодня существует огромный рынок продукции духовного производства, существует перепроизводство товаров духовного потребления и перепроизводство художественной интеллигенции. Товарные отношения безудержно распространяются и в этой сфере. Возможность выхода за их пределы в художественной жизни общества так же проблематична, как и в сфере трудовой деятельности. И все же…

Когда–то Гегель сказал, что искусство ставит себя на место зла. Это совсем не значит, что искусство «учит добру» или «побеждает зло». Оно просто занимает его место, огораживая пространство, где на месте зла может поселиться что–то другое171. Способность искусства «держать место» некоторых социальных феноменов проявляется постоянно и в достаточно неожиданных формах. Может быть, именно в этом направлении анализирует задачи и возможности искусства С. Жижек. Интересно, что с точки зрения Жижека западное искусство сегодня выполняет примерно те же социальные функции, которые когда–то выполняло искусство социалистического реализма. Жижек, пожалуй, наиболее адекватно реагирует на многие «странные» тенденции современного искусства: на его нефигуративность, на замещение образов артефактами, на заявленное поп–артом выставление в музеях и галереях предметов домашнего обихода. Вспомним для сравнения, что искусство модерна предполагало своеобразный «гуманитарный» эффект, выражавшийся обычно посетителями выставок, чаще детьми, говорившими: «Я тоже так могу!». Искусство постмодерна поставило рядом и вместо художественных произведений предметы повседневности, ready–mades, причем, часто самые ненужные, например, пустую банку из–под кока–колы. Ожидаемый и желательный эффект эпатажа — возглас возмущения: «Да разве это искусство?!?». Ответ однозначен, но интересно, что речь идет опять–таки о специфическом социальном месте, пространстве искусства, занятом чем–то другим. Но чем и зачем?

Что происходит, когда в музее вместо художественного произведения выставлена банка от кока–колы? Во–первых, как ни странно, этот факт возвращает нас к влиянию классического искусства, создавшего вокруг себя столь мощное культурно–историческое экспозиционное пространство, что в нем даже мусор приобретает смысл артефакта. Мусор в музее представляет собой своего рода minimum minimorum, нулевую степень, но все же — эстетического. Во–вторых, никуда не денешься, если на месте искусства находится мусор, значит, в завершение обнаруженной романтиками и Гегелем логики враждебности капитализма искусству, последнее заняло в обществе место мусора.

В-третьих, мусор на месте искусства напоминает все же не только о той чудовищной ситуации, что искусству нет теперь в мире места, но и о том, что это место необходимо как–то удержать. Но самое страшное, что удержать его может только тот вне–местный объект типа экскрементов, мусора или отбросов, который никогда до конца не может найти собственное место в мире. Почему это так? Возможно, потому, что «мусор», «отход» отходит от логики коммодификации, выпадает из тотального процесса производства товаров, услуг, желаний. Мусор тоже «производится», но это не товар. Он не несет в себе ни прибавочной, ни потребительной стоимости и не может быть объектом желания. Вот почему он парадоксальным образом может удержать «пустоту пустого места», места, где должно быть искусство, но не более…

Интересно, что с точки зрения С. Жижека до настоящего времени сохраняет свою социальную «продуктивность» искусство социалистического реализма. Жижек относится к тому редкому по нынешним временам кругу критиков, способных исследовать этот факт художественной жизни, ставший уже историей, спокойно и серьезно. Возможно, именно поэтому философу удается увидеть его важнейшие социально–онтологические смыслы. Осознавая утопические тенденции советского искусства, Жижек подчеркивает, что оно вопреки порокам «реального социализма» формировало социальное пространство и время прогрессивного движения человечества от капитализма вперед: «Мы сталкиваемся здесь со старым структурным понятием разрыва между Пространством и тем позитивным содержанием, что его наполняет: хотя коммунистические режимы в отношении своего позитивного содержания потерпели чудовищный провал, породивший ужас и нищету, все же они открыли пространство утопических ожиданий, которое, наряду с прочим, и позволяло отмерять неудачи реально существовавшего социализма»172.

Пусть позитивное содержание реального социализма проблематично, но «освобожденная территория» для чего–то иного, складывающегося помимо капитализма, уже отвоевана. Остается лишь добавить, что создается эта освобожденная территория в данном случае именно художественными средствами. Жижек вспоминает идеологизированные и идеализированные советские фильмы и совсем так же, как теоретики социалистического реализма, говорит, что иногда в этих идеализациях гораздо больше правды, чем в породившей их совсем не идеальной реальности.

То ценное, что видит автор в социализме, утверждает себя в художественной форме, а смысл этого утверждения глубоко социален. В реальной жизни позитивное отношение к труду как антропологическому фактору утрачено, но искусство социалистического реализма — заповедник, в котором красота человеческой деятельности, поэзия «общего дела» находит себе обиталище. Возможно, именно в этом — тайна обаяния советских кинофильмов. Между искусством социалистического реализма и искусством современного Запада здесь обнаруживается неочевидное, но безусловное сходство: оба решают одну и ту же социальную проблему: создают и берегут место, пространство для иного — иного искусства, иных человеческих отношений. В обоих случаях обращает на себя внимание некоторая своеобразная переходность, не–самодостаточность, «артефактность» этих «искусств», имеющих природу «новообразования» (термин Л. С. Выготского).

Таким образом, в современном социальном пространстве мы можем обнаружить только редкие и странные «освобожденные территории», без–местные места (у-топии), на которых лишь со временем может расти какая–то новая социальность, выходящая за пределы бесконечного самовозрастания капитала и гонки капитализма. Заметим, что в описанных случаях возможность для развития новой формы общественных связей складывается на пространстве взаимодействия эстетического и социального. Социальные отношения формируются по законам художественной деятельности, факты художественной жизни общества становятся «механизмами» развития социальных явлений.

Возникает вопрос, какая социальная философия может обнаружить, диагностировать и конституировать подобные пространства.

Можно рассуждать о том, какой эта философия должна быть. Вероятно, синергийной, собирающей сама себя вокруг человека и человека вокруг себя. Это было бы красиво. Однако если мы задумаемся о том, какая она сейчас в действительности, то обнаружим, что социальная философия сегодня разобрана на множество дискурсов (дискурсивных практик), многие из которых даже не осознают, что они суть осколки дискурса социальной философии. Эти осколки самопроизвольно соединяются между собой иногда достаточно неожиданно, иногда просто причудливо, образуя странные кентаврические новообразования маргинального характера (социально–историческая антропология, социальная феноменология (Барт), мифологики и др.).

Один из таких маргинальных дискурсов — социальная онтология эстетического. Это дискурс, образуемый собиранием «всего человеческого» на почве взаимодействия социальной философии и эстетической онтологии, дискурс, который разворачивается в ситуации современного массового и одновременно индивиду авизированного общества и исследует возможности эстетического начала по принципу «что возможно здесь и сейчас». Что может этот дискурс?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо представить себе как минимум двойственную роль эстетического начала в современной культуре. Постоянно сопрягаясь с социальным, эстетическое уже давно связано с современными формами капиталистических властных отношений. Достаточно сказать, что знаменитый капиталистический приказ «Наслаждайся!», превращающий каждого индивида из массы в винтик машины желаний, в бесконечного потребителя всех возможных удовольствий, а всю массу — в «консумеритат»173— зиждется на эстетической привлекательности всего, что предлагается для потребления. Эстетическое приобретает социальную форму эстетизированного как канала капитализации всех человеческих желаний, удовольствий, отношений. Парадокс заключается в том, что распознать метаморфозы эстетизации соблазна способен только человек с развитым эстетическим чувством, а формируется оно сегодня — по закону иронии истории — в тех же реалиях бесконечного соблазнения. Получается, что эстетическое в жизни современного человека играет двоякую роль. Это одновременно яд и противоядие. Сладкий яд соблазна «эстетической прибавочной стоимостью знака» (Бодрийяр) может быть нейтрализован человеком, если он использует эстетику в качестве совокупности способов организации собственной жизни по закону художественного произведения, против эстетизации как социально–организованного процесса развертывания властных отношении соблазна.

Если человеку удается распознать наслаждение по приказу и отнять у общества возможность безраздельно господствовать над его желаниями в форме власти соблазна, то не только в музее или в ставшем уже историей искусстве социалистического реализма, но и в жизни отдельного человека создается пространство пустоты, из которого когда–то может вырасти нечто иное. У-топия во внутреннем мире современного человека — едва ли не единственная на сегодняшний день точка роста некоторого нечто, возможного «сверх» беспредельного самовозрастания капитала, универсализации капитализма и безраздельного превращения в товар «всего человеческого». Дискурс социальной онтологии эстетического выступает как теория и практика расширения той онтотопологии (концепт Ж. Деррида), того безместного da («здесь»), где в условиях тотальной капитализации может жить sein (бытие).ытие).