Блажиевская Г. А.

Институт экономики, управления и права (г. Казань), к. ф. н.

Любой труд связан с принуждением. Но одно дело, когда человек принуждает себя по своему внутреннему побуждению, например, для удовлетворения своих потребностей. Другое дело, когда человека принуждают к труду при отсутствии у него потребности в принуждаемом труде, в результатах этого труда. К любому труду человека побуждают его личные потребности или потребности других людей. В первом случае мы считаем труд свободным, хотя в нем и имеются элементы принуждения. Во втором, если потребности других людей не связаны, хотя бы косвенно, с потребностями личности, труд на других называем принудительным. Наиболее полная форма свободного труда — труд непосредственно для себя, например, на земле ради получения для своего пропитания продуктов земли.

В такой форме свободный труд практически не встречается, или он составляет ничтожный процент от общего труда людей. Но главная отличительная особенность свободного труда остается и при этой форме — результаты труда направлены для удовлетворения потребностей трудящегося. При свободном труде человек может использовать результаты своего труда, чаще всего выраженные в деньгах, по своему личному усмотрению на удовлетворение любой своей потребности или всех потребностей в любой для него желательной пропорции. Принудительный труд лишен, или почти лишен, элемента личной заинтересованности человека в результатах труда. Больше того, он принужден трудиться именно для других и не может по своей воле изменить это его принуждение. Такое состояние человек воспринимает как рабское. Любые формы труда дают материальные или духовные результаты. Эти результаты используются и отдельной личностью для своих личных целей, и обществом для общественных целей. Результаты свободного труда всегда положительны и для личности, и для общества486. Результаты принудительного труда не могут быть положительными для принуждаемой личности. Для общества могут быть положительными только материальные результаты принудительного труда. В настоящее время это — памятники труда военнопленных и заключенных, у нас — все эти Беломорканалы, гидростанции, транспортные магистрали и пр. В период создания результатов принудительного труда аморальная сторона этих результатов очевидна не только для заключенных–созидателей, но и для всех сознательных граждан страны. Но проходит время, и люди забывают, каким трудом были созданы величественные сооружения, и начинают восхищаться и даже гордиться ими. В этом трагизм принудительного труда — он проклят только для тех, кто его, исполняет и только в то время, когда он исполняется.

Термин «творчество» указывает и на деятельность личности, и на созданные ею ценности, которые из фактов ее персональной судьбы становятся фактами культуры. В качестве отчужденных от жизни субъекта его исканий и дум эти ценности столь же неправомерно объяснять в категориях психологии как нерукотворную природу. Горная вершина способна вдохновить на создание картины, поэмы или геологического труда. Но во всех случаях, будучи сотворенными, эти произведения не в большей степени становятся предметом психологии, чем сама эта вершина. Научно–психологическому анализу открыто нечто совсем иное: способы ее восприятия, действия, мотивы, межличностные связи и структура личности тех, кто ее воспроизводит средствами искусства или в понятиях наук о Земле. Эффект этих актов и связей запечатлевается в художественных и научных творениях, причастных теперь уже к сфере, не зависимой от психической организации субъекта. Культура зиждется на общественно–исторических началах. Редукция ее форм к психодинамике — будь то ассоциации идей, эмоциональные комплексы, акты воображения или интуиции — препятствует проникновению в структуру и собственные механизмы развития этих форм487. Неоднократно предпринимались попытки найти их корни и законы преобразования во внутреннем устройстве личности, ее переживаниях и особенностях реакций. Обостренный интерес к человеку как творцу культуры оказался ложно направленным, ибо лишал ее создания самостоятельного значения, растворяя субъекта в интенциях, «кипящем котле» его эмоций, образах–символах и «фантазмах». Человек в своей трудовой деятельности становится более свободен в процессе принятия решений, в большей степени реализует свои креативные способности, но при этом он не перестает трудиться. Практика показывает, что даже тяготящийся своим одиночеством и неприкаянностью индивид через непродолжительное время оказывается не в состоянии вернуться к систематическому, организованному труду в коллективе. В богатых странах Запада, где существует развитая система социальной поддержки, на этой социальной основе вырастают целые «династии» «профессиональных» безработных, предпочитающих анархическую свободу регулярной трудовой деятельности. Одновременно происходит деградация труда (вплоть до его архаизации), вызванная как специфическим ценностным плюрализмом постмодерна, «играющего» с нравственными нормами и легко выворачивающего их наизнанку (коррупция как «легитимная» плата за труды чиновника, криминал, как способ самореализации «сильной личности»), так и полным безразличием глобального «купца постмодерна», привыкшего к быстрым прибылям виртуальной экономики. У нас подобные люди переходят в разряд мелких индивидуальных полутеневых предпринимателей («челноков», перекупщиков и т. п.), как правило, пополняющих ряды безработных, оказывающихся наиболее легкой добычей коррумпированных чиновников и криминальных структур — но все равно не осознающих своей реальной несвободы и не желающих возвращаться к регулярной занятости. Этот контингент можно считать потерянным для российской промышленности — если она и будет возрождена, то усилиями других людей.

Ценности творчества реализуются, прежде всего, в труде, активной творческой деятельности и являются наиболее важными в жизни человека, но они не всегда доступны каждому индивиду. Существуют ценности переживания, реализуемые через созерцание красоты, познание, восприятие искусства, любовь. Творческие ценности важны при решении задач и создании нового. Если бы содержательная сторона психики людей составляла стабильный предмет психологии, психология должна была бы заменить собой все существующие науки, так как все они представлены в психиках людей488.

Творчество означает созидание нового, под которым могут подразумеваться как преобразования в сознании и поведении субъекта, так и порождаемые им, но и отчуждаемые от него продукты. Выделяются, с одной стороны, сознательные и рациональные моменты (подготовка, завершение), с другой — бессознательные, интуитивные (инкубация, озарение), трактуемые как центральное звено творчества. Многие люди по–прежнему воспринимают «бессознательное», регресс и первичные механизмы познания как нечто обязательно нездоровое, опасное или плохое. Опыт психотерапии постепенно вынуждает нас занять иную точку зрения. Глубины нашей природы тоже могут быть хорошими, красивыми или желанными. На это ясно указывают открытия, сделанные в результате исследования предпосылок любви, творчества, игры, юмора, искусства и т. п. Их корни глубоко уходят во внутреннюю глубинную самость, то есть в бессознательное.

Запечатленностъ психической организации человека в формах бытия неоднородна. Одно дело — плоды научного и технического творчества, другое — художественного. Ведь никто не предположит, что, обсуждая устройство реактора или константы теории относительности, удастся извлечь сведения, касающиеся психологии. При обращении же к продуктам художественного творчества предполагается, будто из самой их ткани можно извлечь психологическую информацию. Личностное начало здесь просвечивает повсеместно. «Знаки» искусства сами собой подают весть и о движениях человеческого сердца, воссозданных художником, и о его глубоко личностном отношении к ним.

Способность человека воспринимать и распознавать огромное количество объектов окружающего мира вплоть до настоящего времени остается исключительно человеческой способностью, трудовой деятельностью, хотя возможности компьютеров по распознаванию внешних паттернов быстро развиваются. Если говорить о технической стороне этой процедуры, то она основана на преобразовании яркостных градаций в двоичные коды. Эти коды становятся информационно насыщенными при объединении их таким образом, чтобы это позволяло распознавать зрительный стимул. Одной из современных актуальных задач для совместных усилий специалистов по искусственному интеллекту и когнитивной психологии является разработка компьютера, который был бы в состоянии хранить прошлую информацию о мире и использовать эти воспоминания при восприятии новых объектов.

Психолог имеет дело с реальными людьми. Но не обогащается ли его знание о них изучением образов персонажей, какими их запечатлел художник, черпающий материал в гуще подлинных человеческих страстей и отношений? Давняя тоска по «интересной психологии» обращает взоры некоторых авторов к искусству, побуждая утверждать, что настало время «использования художественного образа как метода психологического исследования»489. Психология может использовать образы искусства в трех планах: а) для иллюстрации положений, добытых с помощью ее собственных методов; б) при объяснении того, как они создаются художником, и в) при анализе того, как они осознаются и переживаются реципиентами. Последние два плана и относятся к основным проблемным областям психологии художественного творчества, ибо, как известно, в искусстве рецепция его объектов представляет собой форму сотворчества. Вместе с тем в силу того, что в произведении искусства получают отражение личностные коллизии героев, их характеры и эмоциональная жизнь, сложности межлюдских отношений и т. п., это произведение может дать материал для научно–психологического анализа указанных феноменов. Однако такой анализ непременно требует сформулировать проблему на собственном языке научной психологии, имеющей свой категориальный аппарат и свои санкционированные историческим опытом методы. Продукт творчества — это «текст», который может быть психологически осмыслен.

Творчество означает созидание нового, под которым могут подразумеваться как преобразования в сознании и поведении субъекта, так и порождаемые им, но и отчуждаемые от него продукты. Такие термины, как сознание и поведение, действительно указывают на законную долю психологии в междисциплинарном синтезе. Но за самими этими терминами не стоят извечные архетипы знания. Их категориальный смысл меняется от эпохи к эпохе. Кризис механодетерминизма привел к новому стилю мышления в психологии. Психические процессы стали рассматриваться с точки зрения поисков субъектом выхода из ситуации, ставшей для него из–за ограниченности его наличного опыта проблемной и потому требующей реконструкции этого опыта и его приращения за счет собственных интеллектуальных усилий.

Поиск человеком смысла является первичной движущей силой в его жизни, а не «вторичной рационализацией» инстинктивных побуждений. Эта «третья сила» — стремление (воля) к смыслу своего существования. Как утверждает Франки, «даже самоубийца верит в смысл — если не жизни, то смерти»490. Утрата смысла собственного существования ведет к состоянию так называемой ноогенной, или экзистенциальной фрустрации. Сама по себе еще, не будучи патологическим явлением, фрустрация может в определенных условиях вести к неврозу или депрессии и суициду. Интересно отметить, что такого типа неврозы особенно часто встречаются среди представителей экономически развитых обществ. Особой формой экзистенциального невроза является «воскресная депрессия» — состояние, возникающее у человека по окончании рабочей недели, когда человек, освободившись от занятости всевозможными делами и проблемами, осознает пустоту и бессмысленность своей жизни. Ценности творчества реализуются, прежде всего, в труде, активной творческой деятельности и являются наиболее важными в жизни человека, но они не всегда доступны каждому индивиду. Однако невозможность их реализации никоим образом не означает лишения жизни ее смысла. Существуют ценности переживания, реализуемые через созерцание красоты, познание, восприятие искусства, любовь. Ценности переживания также могут наполнить жизнь человека смыслом. Однако бывают обстоятельства, при которых не могут быть реализованы ни творческие ценности, ни ценности переживания. Это — обстоятельства, которые обрекают человека на страдания, как, например, в случае неизлечимой болезни. И тогда у него остается последняя возможность сохранить или обрести смысл своей жизни. Эта возможность — реализация ценностей отношения. Ценности отношения могут быть реализованы человеком через принятие страдания и стремление мужественно и достойно его переносить. Итак, ценности отношения — последний имеющийся у человека шанс реализации смысла своей жизни. И этот шанс, эта возможность потенциально доступна каждому человеку. Таким образом, жизнь человека, как утверждает Франкл, всегда и при любых обстоятельствах может быть исполнена смысла491. Как только список категорий ценностей пополняется ценностями отношений, становится очевидным, что человеческое существование по сути своей никогда не может быть бессмысленным. Экзистенциальная фрустрация сама по себе ни патологична, ни патогенетична. Озабоченность и даже отчаяние человека по поводу ценности своей жизни является духовным страданием, но никоим образом не психическим заболеванием. Интерпретируя первое в терминах последнего, доктор может похоронить экзистенциальное отчаяние пациента под грудой транквилизаторов, в то время как его задачей скорее является провести пациента через его экзистенциальный кризис роста и развития.

Реальная цель человеческого существования не может быть достигнута посредством так называемой самоактуализации. Человеческое существование в сущности скорее самотрансцендентно, нежели самоактуализируемо. Самоактуализация вообще не может быть целью по той простой причине, что, чем больше человек будет стремиться к ней, тем больше он будет промахиваться. Ибо только в той мере, в какой он будет посвящать себя осуществлению цели его жизни, он и будет себя актуализировать. Иными словами, самоактуализация не будет достигнута, если это становится самоцелью, но может быть лишь сопутствующим эффектом самотрансценденции. Мир нельзя рассматривать как просто выражение своей самости. Не следует рассматривать также мир и как просто инструмент, или как средство для достижения самоактуализации. В обоих случаях видение мира, превращается в обесценивание мира.

Согласно логотерапии, мы можем реализовать смысл жизни тремя различными способами: 1) через деятельность; 2) через переживание ценностей; 3) через страдание. Первый путь — путь достижения — или исполнения вполне очевиден. Второй и третий нуждаются в пояснениях. Второй путь отыскания смысла жизни состоит в созерцании явлений природы или культуры, а также в переживании любви. Любовь — это единственный способ постижения другого человеческого существа во всей глубине его личности. Третий способ отыскания смысла жизни состоит в переживании страдания. В тех случаях, когда человек сталкивается с невыносимой и неизбежной ситуацией, когда он имеет дело с судьбой, которую невозможно изменить, например, с неизлечимой болезнью, такой как, скажем, неоперабельный рак, именно тогда человеку дается последний шанс осуществить высшую ценность, реализовать самый глубокий смысл, смысл страдания. Психология сознания в попытках представить динамику процессов, скрытых за предметом культуры (произведениями искусства, науки, техники и др.), не признавала за ним самим никакого детерминационного влияния на эту динамику. Психические процессы стали рассматриваться с точки зрения поисков субъектом выхода из ситуации, ставшей для него из–за ограниченности его наличного опыта проблемной и потому требующей реконструкции этого опыта и его приращения за счет собственных интеллектуальных усилий. Наиболее адекватное определение творчества дано, по нашему убеждению, С. Л. Рубинштейном, согласно которому творчество — это деятельность, «созидающая нечто новое, оригинальное, что притом входит не только в историю развития самого творца, но и в историю развития науки, искусства и т. д.»492. Отождествление творчества с развитием (которое всегда являет собой порождение нового) не продвигает нас в объяснении факторов механизмов творчества как порождения новых культурных ценностей. Проникнуть в этот механизм можно не иначе как посредством собственного аппарата психологического познания. Чем скуднее запас психологических представлений апробирован наукой, тем больший простор остается для соображений, навеянных обыденным сознанием с его житейскими понятиями о способностях человека, интересах, чувствах, душевных движениях и т. д. И так будет продолжаться, пока психология творчества как научное направление не снабдит исследователя культурных ценностей более надежными данными о факторах их генерирования. Поэтому в поисках собственного предмета психологии творчества в основу его определения соблазнительно положить понятие о процессе. Именно так поступает Б. С. Мейлах, утверждая: «Центральным исходным является здесь (в психологии) понятие творчества как процесса»493. В этом содержится доля истины, поскольку, идя по следу того, как строится произведение во времени — начиная от отдельных наблюдений, замыслов, вариантов и т. д., — высвечивается извилистый путь от творца к творению. Творчество — это духовный акт, опирающийся на знания, науку, культуру, а потому способный производить и воспроизводить высшие духовные и культурные ценности. Техника, как это ни парадоксально, всегда есть лишь «орудие» или «средство» для достижения определенных целей — создания полезных вещей, преобразования среды для целей человеческого существования, создания оптимальных условий для жизнедеятельности человека и всего человеческого общества. Смысл технике придает человек, и это будет всегда, независимо ни от какого даже самого высокого и труднопредставимого в настоящее время развития техники. Чем больше будет развиваться техногенная цивилизация, тем настоятельнее будет ощущаться потребность в духовном, нравственном, правовом, философском, религиозном, то есть — культурном совершенствовании и развитии человека, ибо только «человек культуры» будет способен сохранить свою человеческую сущность, свою человеческую субстанцию, свой человеческий образ в безбрежном океане технотронной цивилизации с ее роботами, с ее «мыслящим интеллектом», с ее «клонированием» естественных и искусственных существ, с ее необозримыми горизонтами технократических возможностей и перспектив, где легко затеряться, а то и погибнуть «мыслящему тростнику», каким представлял себе человека Паскаль.