Кадыров Б. Г.

д. и. н., проф. ИЭУП (г. Казань)

Главными субъектами политической жизни, способными активно влиять на процесс выработки и принятия политических решении, наряду с государством, различными общественными институтами выступают нации и народности страны. Поэтому исследования национальной политики государства, как совокупности политической теории и практики, как средства обеспечения социального и политического согласия в обществе, закономерным образом создает перспективную познавательную ситуацию, объективную необходимость в методологически оснащенном восприятии вопросов, относящихся к данной проблематике, требует от научного сообщества пристального внимания, их реалистической интерпретации и обоснованных выводов.

И, конечно, интегративный характер исследуемой проблемы объективно требует анализа той роли, которую играла бюрократия (поскольку она, как реальная сила, составляет необходимую опору и орудие верховной власти государства) в формировании имперской системы власти, имперского мышления и имперского стереотипа действий. В этом плане бюрократия, как своего рода социальный и политический слой общества, во многом способствовала формированию политической культуры Российской империи на различных этапах ее развития, так как именно бюрократическая система, построенная на безоговорочном подчинении нижестоящих чинов вышестоящим, на приказах, которые не подлежат обсуждению, культивировала и привносила в общество стереотипы (образцы) имперского мышления и поведения, в т. ч. в национальном вопросе.

Выход за пределы национальной территории, захват чужих земель потребовал от руководства русского государства определенной политики в отношении присоединенных народов. Начиная с объявления России империей и принятием Петром I титула императора Всероссийского, самодержавие приобретает новые черты, основанные на самых различных сторонах, важнейшим из которых являлась бюрократизация государственного аппарата268. Процесс включения иных народов в состав России шел в основном, насильственным путем. Иногда народы сами входили в состав Российского государства. Но нельзя не учитывать того, что «добровольные вхождения», столь характерные для XVI–XVIII веков, часто были следствием не народного волеизъявления (как в случае с Украиной), а лишь признанием русского царя в качестве верховного сюзерена. Признавая себя вассалом русского царя, такой правитель мог одновременно войти в подобные отношения с другим могущественным соседом. Так, дагестанский шахмал был одновременно «рабом» шахиншаха Ирана, и «холопом» царя Московского, а по существу оставался полноправным властителем269.

Политика в отношении присоединенных территорий характеризовалась внедрением на них российских порядков, искажением своеобразия национального государственного развития. Ярким примером этого является история Украины, проделавшей со времен Б. Хмельницкого путь от своего рода демократической республики с вольным казачьим населением до положения обычной российской губернии, населенной помещиками и крепостными.

Национальная политика царской администрации на территории новых владений российского императора была производной от общей политики государства. Конечно, система управления подвластными территориями варьировалась в широком диапазоне — от довольно значительной автономии до жесткого военного управления. Но, в целом, национальная политика строилась на унификации, бюрократизации и русификации — трех взаимосвязанных принципах, направленных, в конечном счете, на сглаживание особенностей национального образа жизни как потенциального источника сопротивления. Формы подавления и притеснения были разнообразны — от переселения русских на территорию коренного населения до запрещения туземцам говорить на родном языке. Так, Екатерина II писала: …Малая Россия, Лифляндия и Финляндия провинции, которые надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы они обрусели…»270. Административный аппарат, бюрократия не случайно много уделяла внимания контролю над образованием и религиозным воспитанием нерусского населения, пытаясь стереть историческую память подвластных империи народов271.

Большое место в национальной политике царского самодержавия занимал так называемый «восточный вопрос». В «восточном вопросе» политика России исходила из евроцентристского восприятия мира. И в этом бюрократия России ничем не отличалась от бюрократии Англии, Франции и других колониальных держав. Считалось, что движение на восток — движение в пустоте, по землям никому не принадлежащим, что встречающиеся на пути колонизаторов этнические государственные образования — скопища и банды. Восточные народы в глазах «цивилизованного» завоевателя представлялись дикими, необузданными и было распространено мнение, что «все дикари — одинаковы» от природы, неисправимо подлы, коварны, грубы. Примечательной чертой в политике в отношении Востока было убеждение, что иная, кроме христианской, европейской, система ценностей ложна или ее не существует вовсе. Из этого следовало: на «дикие», «бродячие» народы не могут распространяться ни нормы международного права, принятые в среде европейских народов, ни христианские нормы. И кроме того, жестокость является эффективным и единственным средством общения с «дикарями», устрашение и подавление — язык, на котором только и можно разговаривать с «нецивилизованным» миром.

Наиболее отчетливо и наглядно эти принципы проявились в армии. Так в ходе Кавказской войны в первой половине XIX века целые народы Кавказа изгонялись со своих мест и уничтожались. По приказу генерала Ермолова А. широко практиковалось создание «мертвых зон», в которых сплошному уничтожению подвергались жилища, поля, сады горцев272.

В полной мере имперские принципы были реализованы при завоевании Средней Азии во второй половине XIX в. В особом циркуляре 1864 г. вице–канцлер Горчаков А. теоретически обосновал необходимость постоянных карательных акций против «азиатцев»273.

Все это происходило на фоне восхваления, пропаганды «цивилизаторской» роли армии. Вот что писал в 1869 году «Военный сборник»: «… ошибаются те, кто считает победы в Средней Азии легкими, а награды за них щедрыми. Сущность дела не в громких победах, а в той самоотверженной тяжелой работе, которую выполняют наши войска во имя просвещения далекого, темного и полудикого Востока»274. Реальность же была во много раз страшнее. Характерные сцены, живо описывающие нравы «цивилизаторов», запечатлел в своем дневнике художник В. В. Верещагин275.

В любом многонациональном государстве устойчивый и органично развивающийся правовой механизм может быть построен только при широком участии в нем всех народов государства. Однако бюрократия всех времен не только не понимала животворности такого участия, не только не стремилась организовать его, но и всячески ему противилась из узкосословных и эгоистических интересов для монополизации власти, что ничего не имело общего с государственными интересами.

Бюрократия не ограничивалась простым отстранением многих национальных меньшинств от участия в управлении краем, но до последних дней существования монархии безоглядно растрачивала тающие духовные ресурсы российской государственности на бессмысленную, но при всей ее энергичности, борьбу с пробуждающимся «самосознанием» инородцев.

1905 год принес нацменьшинствам России новые надежды — была восстановлена Конституция Финляндии, отменены дикие законы о запрещении украинской, белорусской, лиговской письменности, дарована свобода организации партий и союзов, в том числе по национальным и религиозным признакам. Однако, царизм вскоре «пожалел» о своем вынужденном либерализме. Вместо того, чтобы идти навстречу требованиям общества, самодержавная власть развернула гонения на политические партии, профсоюзы, демократическую печать, разгоняла один состав Думы за другим, беспощадно подавляла крестьянские выступления, устроила кровавую резню на приисках Лены. Бюрократия рубила сук, на котором сидела. Между тем Николая II призвали «забежать вперед», дать революционной волне «выход»276. Но Николай II оказался не в состоянии понять, что в стране складываются элементы гражданского общества и это необратимое знамение времени.

«Третьеиюньский переворот» 1907 г. повернул начавшуюся было меняться национальную политику России вспять. Более того, если до Столыпина русификаторская в основе эта политика не имела четкой программы, ясной цели (во многом она была следствием элементарного незнания чиновниками местных условий, их личное самодурство, жадность, просто лень), то теперь мы видим законченный образец великодержавного шовинизма, чьи основные принципы запечатлены на бумаге, систему, основанную на идеологии и практике национализма. И что парадоксально, именно в XX веке, в конституционный период истории страны, впервые появился акт, оправданный единственно правом сильнейшего. Время заигрывания правительства с национальной элитой, казалось, ушло в небытие.

Созданная Столыпиным репрессивная машина была пущена в ход в том же году. На многие национальные меньшинства обрушились санкционированные властями меры пресечения любой самостоятельной, инициативной деятельности. Еще больше сужался выбор проявления самосознания населения. Административные санкции были уже не служебным проявлением местной «самодеятельности» бюрократии — центр наносил удары по окраинам империи, наносил методично и целенаправленно. Именно в эти годы была жестко урезана финляндская Конституция, объявлены несоответствующими русским государственным задачам украинское и белорусское культурно–национальные движения. Систематический характер приобрели гонения на евреев, на мусульман. Российские мусульмане и, прежде всего, татары обвинялись в панисламизме. В различных регионах страны были обозначены точки, которые являлись якобы очагами панисламизма. Среди них особое место занимала Казань, ставшая символом национальной идеи. Бюрократия развернула наступление на демократическую прессу. Особым нападкам подверглась газеты «Вакыт», издававшаяся в Оренбурге. Всероссийскую огласку получили разгром Иж—Бубинского медресе в Сарапульском уезде Вятской губернии и суд над его руководителями — братьями Бубинскими. Линия правительства в национальном вопросе, по мнению многих современников, — «капитальнейшая ошибка, долженствующая привести к роковым последствиям»277.

И еще одно качество в национальной политике Петербурга. Если до Столыпина национальные меньшинства страдали от худших представителей бюрократии, то теперь правительство ищет и находит опору в весьма широких и авторитетных кругах общественности. Русской, естественно. Открыто публикуются шовинистические статьи, «теоретически» обосновывается превосходство народа–богоносца, одновременно подвергаются насмешкам и издевательствам духовные ценности, любовь к родному языку, исторические традиции нерусских народов.

Последние 10 лет Российской империи стали для монархии временем упущенных возможностей. Бюрократия оказалась не в состоянии понять, что демократическим преобразованиям и становлению подлинного народовластия нет альтернативы, кроме революции. А она надвигалась.

Сегодня еще невозможно со всей уверенностью утверждать что демократические принципы в национальной политике России состоялись. Да, в ней (в России) обозначались контуры демократического развития, каркасы гражданского общества. Но, в то же время, сохранились и имперские традиции, развиваются унитаристские тенденции.

Это все тоже знамения времени. Вопрос о том, по какому пути пойдет Россия, во многом зависит от того, сможет ли руководство страны правильно прочитать знамение времени и окажется ли оно в состоянии пойти им навстречу. В России есть возможности, чтобы страна стала процветающей и демократической: мощный научно–технический потенциал, огромные сырьевые ресурсы, трудолюбивый народ. Важно не опоздать с реализацией этих возможностей, ибо история не щадит опоздавших.