В трактатеО началах(4.2.9) Ориген разбирает вопрос, каким образом можно узнать, что у данного фрагмента Писания имеется буквальный смысл наряду с духовным. Его ответ исходит из представления, в соответствии с которым ветхозаветные истории и постановления Закона иногда содержат неправдоподобные моменты; сталкиваясь с этими моментами, читатель впадает в недоумение или даже в соблазн, поскольку находит написанное недостойным Бога. Такого рода трудности, говорит Ориген, есть признак того, что фрагмент следует толковать духовно, а не буквально. Тот же принцип применим к толкованию Евангелий и апостольских посланий, которые, по его словам, не всегда несут в себе обычное изложение фактов с их буквальной стороны. Как новозаветные тексты, так и постановления и истории Ветхого Завета не всегда отвечают критерию «разумности» — напротив, в них изредка можно увидеть определенную «нелогичность» или даже «абсурдность».

Свои рассуждения Ориген подтверждает примерами. Первым делом он отбирает эпизоды, кажущиеся на первый взгляд историческими, но которым на поверку недостает правдоподобия, — такие, как рассказ о дереве познания добра и зла (Быт 2–3), или слова о горе, с вершины которой можно увидеть все царства мира (Мф 4:8). Далее говорится, что в своде законов Моисея тоже содержатся отдельные высказывания, которые «нелогичны» или даже совсем «невозможны». К абсурдным моментам относится, например, повеление не есть грифа (Лев 11:13), поскольку такого животного не существует в природе. Тем не менее, несмотря на все эти и многие другие примеры, Ориген избегает говорить о том, что поскольку отдельные постановления нелогичны, то и Закон в целом лишен применения. Он исходит из того, чтовсе Писание богодухновенно(Тим 3:16), т. е. в любом фрагменте существует обязательный духовный смысл, в большинстве фрагментов также смысл буквальный, а при отсутствии последнего — указание на то, как следует понимать духовно. Все Писание без исключения представляет собой Слово Божие, обращенное к нам здесь и сейчас, — Бог не говорит слов, напрочь лишенных значения. Если нет буквального смысла, значит, следует искать смысл духовный. «Нелогичность» — своего рода сигнал, указывающий, что текст нужно понимать не–буквально. В более поздней латинской традиции такой принцип толкования стал известен какdefectus litterae, отсутствующий буквальный смысл.

В трактатеО началах«нелогичность» употребляется только в отношении ограниченного набора фрагментов, но в других работах Ориген характеризует с помощью этого термина уже Ветхий Завет целиком. Так, молчание Захарии из рассказа о рождестве Иоанна Крестителя (Лк 1:20–22) толкуется им как молчание пророков в среде израильтян: Захария является «образом того, что имеет место среди них до сего дня». Институции иудеев, по его мнению, «не имеют под собой ни причины, ни смысла»; иудеи не в состоянии объяснить свои собственные обряды. Например, обряд обрезания утратил свое содержание, наряду с еврейской Пасхой и другими празднествованиями, не имеющими отношения к истине. Израильский народ по–прежнему глух и нем, поскольку отверг Слово. Они подобны Моисею в Египте, который сказал сам про себя, что ончеловек не речистый(Исх 4:10). В древнееврейском оригинале стоит выражениея не человек слов; используя греческий корень «логос» («слово»), его можно перевести как «я человек нелогичный». Но, будучи «нелогичным», Моисей осознавал это и потому получил дар слова от Бога (Исх 4:11–12, 22) — в то время как иудейский народ не только не имел дара слова, но своими действиями и молчанием засвидетельствовал, что даже не понимал своего состояния.

Таким образом, греческий термин «не имеющий слова» («нелогичный») приобрел в толковании Оригена дополнительное звучание. Нечто не просто нелогично или лишено значения, но также не имеет Слова Божия (Логоса) — Иисуса Христа. Только Логос придает иудейским обрядам их духовный смысл, в то время как молчание Захарии символизирует, что без Христа смысл Закона утерян. То, что народ отказался принять откровение Логоса и по–прежнему следует вместо этого предписаниям ветхого Закона, — означает, что он до сих пор придерживается буквы, продолжая быть «нелогичным». То есть, можно сказать, что весь Ветхий Завет «нелогичен», если только не истолковывается в свете Логоса.

Идея о том, что книги Ветхого Завета «нелогичны» или «не имеют смысла», когда не трактуются в свете Логоса, является в явном виде христианской, однако терминология и само понятие «отсутствующего буквального смысла» имеют более давнюю историю. Уже вПослании Аристея(текст II в. до Р. Х., рассказывающий об истории появления греческого перевода Семидесяти) можно встретить следующее наставление: «Посему вы не должны впасть в унизительную идею, будто из уважения к мышам, горностаям и другим подобным им Моисей составлял свои законы с такой чрезмерной тщательностью. Все эти предписания были сделаны ради праведности, чтобы помочь в поиске добродетели и совершенствовании характера». В этих словах нельзя не почувствовать смущения, вызванного ветхозаветным текстом: Пятикнижие признается за богодухновенное произведение, написанное Моисеем, но при этом автор цитаты с трудом представляет, каким образом Бога могут интересовать законы о полевых животных. Другой важный древний автор, Филон, активно использовал понятие «нелогичного» и «невероятного», считая, что при помощи такого рода фрагментов Писание сигнализирует о переходе на аллегорический уровень. Комментируя высказывание Быт 3:8, по которому первые людискрылись от лица Господа Бога, он утверждает: «Если бы не аллегорическое толкование, эти слова было бы «невозможно» принять, ибо Бог наполняет Собой и проникает во все сущее и не оставил ни одного места пустым или лишенным Своего присутствия».

Приведенные два примера говорят о том, что экзегеза древних авторов строилась на вполне определенном представлении о Боге, — все, что было несовместимо с этим представлением, зачислялось ими в разряд аллегории. Тот же самый подход, очевидно, лежит в основе цитаты из Втор 25:4 у Павла (1 Кор 9:9–10:не заграждай рта у вола молотящего). Апостол применяет этот текст аллегорически к своей собственной ситуации со следующим комментарием:О волах ли печется Бог? Или, конечно, для нас говорится?Риторический вопрос, заданный Павлом, совпадает по своему намерению с тем, о чем пишет авторПослания Аристея.

Наиболее яркий пример замешательства, в котором мог оказаться древний экзегет при толковании фрагмента Писания с неприемлемым образом Бога, можно, пожалуй, обнаружить у Оригена. ВГомилиях на Книгу ЛевитОриген пишет:

Если, согласно этому толкованию, мы говорим, что всевышний Бог провозгласил законы народу, то я полагаю, что такое законодательство является достойным божественного величия. Если же вместо этого мы настаиваем на букве и написанное в Законе понимаем, как это видится иудеям и толпе, то стыжусь говорить и признавать, что Бог даровал такие законы. В таком случае человеческие законы — к примеру, римлян, афинян или спартанцев — оказываются более совершенными и разумными. Но если, напротив, Закон Божий принимается в соответствии с пониманием, которому учит Церковь, то он стоит над всеми человеческими законами, и мы верим, что это истинный закон Божий.

«Понимание, которому учит Церковь», означает для Оригена традицию аллегорической экзегезы, или духовного толкования, давшую о себе знать уже в Новом Завете, в частности, в посланиях апостола Павла; разработку этого направления он понимает как свою задачу.

С чувством замешательства соединялось и беспокойство за возможный нравственный и воспитательный эффект: буквальная сторона текстов представляла опасность — вернее, она была неприемлема, если не соответствовала этическим и богословским представлениям экзегета. Ориген отчетливо выразил это состояние в той же гомилии:

Осознайте, что написанное в божественных книгах представляет собой образы, и потому изучайте и понимайте сказанное как духовное, а не плотское, ибо, если будете принимать его за плотское, то оно причинит вам боль вместо того, чтобы напитать. Даже в Евангелиях естьбуква, котораяубивает(2 Кор 3:6)… Оно [Евангелие] говорит:у кого нет, продай одежду свою и купи меч(Лк 22:36). Видите, это тоже буква Евангелия, но она убивает.

Замешательство от буквального прочтения, а также беспокойство за его морально–нравственный эффект сравнимы с реакциями, испытываемыми грекоязычными авторами в отношении поэм Гомера, а эти поэмы играли в эллинской культуре и обществе роль, подобную роли Писания в иудейском и христианском мире. Данная проблема обнаруживает себя уже в творчестве философов классического периода; в силу центрального места, отводимого гомеровскому эпосу в образовательной системе Греции, она продолжала волновать умы учителей и философов (в особенности стоиков) в течение нескольких последующих веков. Экзегеты патристического периода, интеллектуальная подготовка которых протекала в традиционных эллинских школах, несомненно, усвоили методы толкования, принятые в последних, и творчески перенесли их на новый библейский материал.