Считается, что подход ко Второму Пришествию и событиям, связанный с ним, в этом Послании совершенно иной чем в Первой[1778]. Здесь парусия не так близка, потому что должны произойти еще определенные события. Некоторые ранние критики[1779] считали, что под «человеком греха» надо понимать воскресшего Нерона, а это значит, что Послание не могло быть написано раньше, чем в конце I века, т. е. слишком поздно для ап. Павла. Но в XX веке подход к вопросу эсхатологии изменился. Так, по мнению Нейла, эсхатология не связана с последовательностью времен[1780], и попытка датировать документы на таких основаниях неизбежно поведет по ложному следу. Кроме того надо помнить, что отрывок 1 Фес. 5.1–11 предполагает, что читателям были известны эсхатологические признаки, а это значит, что Павел уже устно говорил фессалоникийцам о них[1781]. Если раздел о «человеке греха» не имеет параллелей в Первой Послании, то это еще не дает основания отрицать, что Павел не мог написать его[1782]. Ранние попытки считать его независимый апокалипсисом[1783], который впоследствии был добавлен к Посланию, теперь отвергаются. Буссе показал, что фон легенды об антихристе[1784] необходимо искать в еврейской апокалиптической мысли и поэтому «человек греха» — это псевдомессия, а не какое–то историческое лицо вроде Нерона, как это считалось раньше. Если бы в этом разделе имелся в виду миф о воскресшем Нероне, то тогда Послание должно было бы быть написано после жизни Павла. Близкое сходство между этим отрывком и Мк. 13 позволяет думать, что Павел знал эсхатологическое учение Иисуса[1785]. В таком случае проблемы языка здесь не существует. Разные эсхатологические акценты можно объяснить необходимостью предостеречь от заблуждения, которого еще не было, когда писалось Первое Послание. Изменение здесь касается не эсхатологии, а точки зрения автора вследствие изменившихся обстоятельств[1786].