***
Чтобы увидеть все это движение в перспективе и дать ему оценку, мы приведем несколько предположений, сделанных радикальными представителями «истории форм».
1. То, что до письменных Евангелий был период устного предания.
2. То, что в этот период повествования и изречения (кроме повествования о Страстях) существовали как самостоятельные единицы.
3. То, что Евангелия должны рассматриваться как народное творчество.
4. То, что евангельский материал можно классифицировать по тем или иным литературный формам.
5. То, что Евангелия надо рассматривать как произведения общины.
6. То, что основные факторы, приведшие к созданию и сохранению этих форм, надо искать в практических интересах христианской общины, т. е. в культурно–историческом фоне (Sitz im Leben).
7. То, что предания не имеют ни хронологической, ни географической ценности.
8. То, что изначальную форму преданий можно восстановить при помощи изучений законов предания[700].
Очень немногие из этих предположений можно считать достойными доверия, во всяком случае в той форме, в которой их обычно признают исследователи «истории форм». Даже первое допускает очевидцев, которые могли оказывать какое–то сдерживающее влияние на предание, между тем как основное предположение метода «истории форм» отрицает какое–либо влияние свидетельства очевидцев на развитие общинного творчества. Эту точку зрения особенно поддерживает Д. Э. Найнгем[701], который считает общинный аргумент апостериорным (а posteriori), а мнение очевидцев априорным (а priori). Это связано с тем, что он считает Евангелия не более чем собранием самостоятельных «единиц» предания, и из этого он делает вывод, что очевидцы не имели никакого отношения к сохранению материала. Но отвергая априорный взгляд в пользу апостериорного, он попадает в замкнутый круг. Так как он признает основным положением метода «истории форм» исключение влияния очевидцев, он должен объяснить все указания на очевидцев. Ошибочность его метода становится особенно очевидной, когда, оспаривая воспоминания Петра как основу Евангелия от Марка, он спрашивает, почему Марк использовал их в меньшей степени (если он их имел), чем предания общины[702]. В оправдание подхода «истории форм» он приводит тот факт, что современный подход к истории придает меньшее значение удостоверению очевидца, чем последующей оценке. Но трудно поверить, чтобы, например, христианин через 30–40 лет после, скажем, случая с монетой («кесарево») и проблемой подати мог лучше оценить его значение, чем очевидец, который не только видел монету и слышал разговор, но и сам должен был платить подать. Такой метод отрицания удостоверения очевидца должен быть отвергнут.
Предположение о существовании несвязанных «единиц» предания может быть верно относительно какой–то части материала в Евангелиях, но сами Евангелия дают много примеров последовательности материала (как, напр. Мк. 1.21–39; 2.1–3.6). Если повествование о Страстях существовало в целостной форме, как это общепризнанно, то почему бы не допустить это для других повествований? Ошибочность предположения, что христианская община была автором всех форм, мы уже показали, когда критиковали Бультмана. Что же касается изречений, то можно предположить, что автором этих форм был Сам Господь. Кроме того, мнение, что традиционный материал не имеет хронологической или географической ценности, не подтверждается свидетельством всего Нового Завета в целом. Сходство изложения материала у Марка с проповедью Петра о Христе в доме Корнилия (Деян. 10.38–39), о котором мы уже упоминали говорит о последовательности материала. Кроме того, мало кто станет отрицать предание о том, что Марк использовал воспоминания Петра, и едва ли можно поверить, чтобы очевидец был совершенно лишен знания хронологии и географии событий[703]. И опять же, так как события, описанные в Евангелиях, указывают логическую последовательность и место, бессмысленно отрицать их или приписывать более позднему влиянию без убедительных на то доказательств, которых пока нет[704]. Предположение о законах предания необоснованно, так как оно предполагает неизменность, которая не только скорее всего маловероятна, но и не подтверждается другими свидетельствами[705]. Когда речь идет о человеческом мышлении, через которое передавалось предание, трудно говорить о существовании каких–либо законов. Кроме того, если предполагаемые законы устанавливать на основании многовекового фольклорного материала, то трудно предположить, чтобы устное предание всегда ему соответствовало, так как есть очень много непредвиденных факторов[706]. И более того, в этой концепции нет места руководящему влиянию на формирование предания Святого Духа[707].
