Мы знаем из первой главы этого отдела, что водяные пары постоянно делают небо более или менее серым; отсюда следует, что мы никогда не можем видеть лазурь столь яркой, как в то время, когда бóльшая часть этих паров только что упала в виде дождя. Тогда, и только тогда, чистое голубое небо становится видимым в первых отверстиях, выделяясь особенно по тому способу, каким облака тают в нем. Их края переходят в белые и легкие нити и бахрому, сквозь которые синева светит все ярче и ярче, пока наконец последние следы пара не исчезнут в ее совершенном цвете. Этот эффект производят только верхние белые облака или последние клочья дождевых облаков, принимающие белый цвет по мере их исчезновения; таким образом, синева никогда не портится облаками; она только бледнеет благодаря чистому белому цвету и прерывается этим цветом, чистейшим белым, какой только показывает нам небо. Таким образом, мы имеем тающий и дрожащий цвет, который не бывает одним и тем же на расстоянии двух дюймов; он то здесь, то там углубляется и расширяется в яркой, совершенно чистой лазури, затем благодаря каждому тону чистого бледного неба он уносится и умирает в белоснежном цвете легких, как пелена, облаков. Определенные края дождевых облаков отбрасывают все это, как далекий пейзаж, далеко назад, в верхнее небо. Старые мастера, насколько я помню, не имели никакого понятия об этом эффекте; у них, как мы раньше заметили, все – или белое облако, или чистая синева: они не имеют никакого понятия о двойственности, о средних степенях. Они просверливают отверстие в небе и погружают вас в лужу глубокой стоячей синевы, ясно обозначенной круглыми краями облаков, невозмутимых и непроницаемых со всех сторон; эти облака прекрасны по своему правильному цвету, но совершенно лишены той утонченной постепенности и изменчивости, тех беглых, как бы трепещущих, неровных усилий, с которыми бросает свой первый взгляд естественное небо сквозь сумятицу земной бури.

Некоторым оправданием старым мастерам в их пренебрежении к подобным попыткам служат свойства их материала: