картин, на которых можно найти капельку всего, что приятно, капельку солнца и тени, мазок красного и голубого, немножко чувства и возвышенности, немножко юмора и старины, найти все это очень мило скомбинированным в одно красивое целое, но не объединенным одной конечной целью. Но если задача выше, чем ставили себе, например; Баррэт и Варлей, то нам приходится обыкновенно иметь дело с избитым повторением одной и той же композиции: высокое дерево, несколько коз, мост, озеро, храм в Тиволи – и проч. Поэтому мы желали бы, чтобы наши художники работали со всем напряжением своих сил над такими ландшафтами, которые бы производили на них впечатление торжественной, серьезной и сосредоточенной мысли, направленной к одной цели, при помощи всяких подробностей, цвета и идеализации форм; все это может дать только дисциплинированное чувство, накопленное знание и неутомимый труд живописца.

Я указывал во втором предисловии недостаток у наших современных художников этого важного элемента – серьезности и законченности; в заключение я снова называю это же их главным недостатком; он во многих отношениях является роковым для интересов искусства. Все наши ландшафты имеют описательный, а не рефлективный характер; они приятны и занимательны, но не экспрессивны и не поучительны. В основе их лежит не что иное, как

Та живая изменчивость,

Которую многие считают недостатком сердца.

Они заблуждаются; это не что иное, как подвижность

Продукт темперамента,а не искусства,

Хотя он и кажется таковым по своей предполагаемой легкости.

Это делает ваших актеров,художникови романистов

Не великими, но в значительной степени искусными.

Только следует заметить, что у художников эта живостьневсегда бывает изменчива. Желательно, чтобы это было так, но быть подвижным в живописи не так-то легко. Поверхностность мысли не способствует подобной подвижности, быстрота в работе – оригинальности. Как бы там ни было в литературе, легкость не может служить в искусстве достоверным признаком способности воображения. Художник, который выполняет множество полотен, не всегда обнаруживает, даже в сумме всех своих произведений, широчайшую затрату мысли[102]. Я видел всего четыре произведения Джона Льюиса на стенах выставки акварелистов; я насчитал сорок других художников, но в конце концов нашел, что сорок были повторением одного, a те четыре – концентрацией сорока. И потому я серьезно стал бы спорить с нашими художниками по поводу их утверждений, что они ставят себе за правилоникогдане повторяться; ибо тот, кто никогда не повторяется, не может произвести неограниченного числа картин, и тот, кто ограничивает себя в числе, оставляет себе, по крайней мере, возможность к совершенствованию. Кроме того, всякое повторение есть унижение искусства; оно сводит головную работу к работе рук и обнаруживает в художнике некоторую уверенность в том, что природа может быть исчерпана и искусство усовершенствовано; быть может, даже им исчерпана и им усовершенствовано. Все копировальщики заслуживают презрения, но копировальщик самого себя всего более, так как у него самый дурной оригинал.

Таким образом, всякая картина должна быть нарисована с серьезным намерением вызвать в зрителе какую-либо возвышенную эмоцию и показать ему особенную, но возвышающую красоту. Пусть предмет будет старательно выбран, пусть он заключает в себе намек на это чувство, пусть будет наполнен этой красотой, эффекты света и красок должны быть таковы, чтобы гармонировать друг с другом, небо должно быть не вымышлено, а взято из действительности; в самом деле, всякое так называемое изобретение в ландшафте есть ничего больше, как умело примененное воспоминание из действительности, и хорошо постольку, поскольку оно отчетливо. Затем подробности переднего плана должны быть изучены в отдельности, в особенности те растения, которые принадлежат специально данной местности; если здесь встречается что-нибудь такое, хотя бы и не важное, чего не встречается в другом месте, то оно должно занять главное положение, так как другие подробности, высшие образцы идеальных форм[103]или характерных черт, которые ему нужны, художник должен выбирать из своих прежних этюдов или только что изготовленных специально для данной цели, предоставляя чистому воображению как можно меньше, – в сущности ничего, кроме их связи и распределения. Наконец, когда его картина таким образом окончательно выполнена во всех своих частях – пусть он отделывает ее как ему угодно; пусть, если хочет, окутает ее туманом, мраком или тусклым и неясным светом – смотря по тому, что ему предписывает и к чему побуждает сильное чувство или мощное воображение; формы, изображенные однажды с такой тщательностью, будут всегда, когда бы они ни встретились, выходить поразительно правдиво, и неопределенность, окутывающая их, скорее увеличит, чем уменьшит эту правдивость и воображение, укрепленное дисциплиной, вскормленное правдой, дойдет до высочайшего творчества, которое только возможно для конечного разума.

Художник, который работает таким образом, скоро увидит, что он не может повторить себя, если бы и хотел; что перед ним – все новые области исследования, новые предметы созерцания, открывающиеся для него в природе изо дня в день, и между тем как другие жалуются на слабость своей изобретательности,емуприходится жаловаться только на краткость жизни.

А теперь еще одно замечание по отношению к великому художнику, произведения которого составили главный предмет настоящего сочинения. Высочайшие качества этих произведений еще недостаточно затронуты.