Если какую-нибудь характерную черту неба следует ценить и изображать скорее, чем всякую другую, то это именно ту, о которой говорит Вордсворт во второй книге «Excursion»: «Небо, расстилающееся над моей головой, лазурная пропасть неизмеримой глубины. Это – не область, предназначенная для того, чтобы ее занимали или через нее пробегали изменчивые мимолетные облака; нет, это бездна, где обитают бессмертные звезды, где мягкий сумрак и беспредельная глубина искушают пытливый взор искать эти звезды и днем». В своих американских заметках, я помню, и Диккенс отмечает эту же истину, описывая, как он лениво расположился на палубе судна и глядел не на небо, асквозьнего. И если вы смотрите внимательно на чистую синеву ясного неба, вы увидите, что в самом его покое есть разнообразие и полнота. Это не плоский мертвый цвет, но глубокое, трепещущее, прозрачное тело, состоящее из проницаемого воздуха, в котором вы следите или воображаете небольшие крапинки обманчивого света и тусклые тени, следы темного пара, наброшенные, словно легкое покрывало, и к этой именно дрожащей прозрачности особенно стремился наш великий современный художник, ее-то он и передал нам; он накладывает свою голубую краску не ровными слоями, но прерывистыми, перемешанными, тающими оттенками; возьмите кусочек его картины в четверть дюйма, отделите его от всей остальной, и даже в этом кусочке вы почувствуетепространство, бесконечную,