которые могут наслаждаться только театральными совершенно извращенно; эти художники вызывают одобрение и похвалу со стороны многих из тех, которые рекомендуют великим пейзажистам подделываться под правила, вытекающие из освященных веками ошибок. Тот же самый критик, который только что прошел с презрительным жестом мимо одного из лучших произведений Тернера, – т. е. мимо мастерского произведения искусства, не имеющего ничего равного, остается глазеть с изумлением перед соседним произведением, полным мишурного драматизма и гримасничанья; это произведение внушено обществом и принадлежит к числу украшений театрального фойе, его он находит висящим низко на стене, как блестящий пример идеала английского искусства. Конечно, довольно естественно, что лица, относящиеся с отвращением к тому, что чисто и благородно, должны восхищаться порочным и низменным, но странно, что те, кто постоянно толкует о Клоде и Пуссене, никогда даже и не пытались подумать о Рафаэле. Мы могли бы извинить им их непонимание Тернера, если бы они прилагали одни и те же готовые критические приемы там, где они могут быть приложены правильно и с пользой, но мы не допускаем той жалкой смеси невежества, ложного вкуса и претенциозности, которую усвоило себе классическое понимание; оно способно насмеяться над всем, что превышает его, но хватается с восторгом за все мелкое и фальшивое, если оно в достаточной степени приспособлено к уровню этого понимания.

Впрочем, заниматься особенно подобной критикой – значит придавать ей гораздо большее значение, чем она имеет.