стремнины соединить в одну неразрывную массу с одной освещенной и одной теневой стороной, имеющую вид белого шара или параллелепипеда в два ярда ширины, то едва ли термины «широта письма», «смелость», «обобщение» послужат достаточным оправданием такого явно ложного и в высшей степени унизительного поступка. Но вместо больших в действительности, простых горных форм, объединенных, обыкновенно, общим принципом организации, и так тесно сходных между собою, что они часто согласуются в линиях и одинаковы по своим эффектам, вместо этого мы имеем здесь дело с облачными пространствами вдвое более обширными, разбитыми на многочисленные формы, неизбежно присущие самой их природе и характерные для нее, формы, которые подвергаются тысячам местных изменений, не имеют никакой связи друг с другом и видимы благодаря своей собственной прозрачности или углублениям в тысячах мест, где горные формы потерялись бы в тени; и эти-то более великие пространства, это более сложное распределение считают нужным сводить в одну круглую массу с одной выпуклостью белого и одной плоской стороной непрерывного серого цвета и считают такой метод проявлением со стороны художника высших способностей к обобщению и широте письма. Может быть это и широко, и величественно, может быть прекрасно, художественно, словом, желательно во всех отношениях. Я не стану отрицать этого, но скажу одно: это – концентрация всякого рода лжи; она лишает небо его пространства, облака – легкости, ветры – подвижности, даль – синевы.

Так поступали более или менее все старые мастера без исключения[53].