а также открыть причины того довольно странного явления, что вся древняя пейзажная живопись, насколько мне помнится, представляет только один-единственный пример попытки передать характер этой облачной сферы. Этот пример – пейзаж Рубенса в нашей галерее; в нем пестрое или клочковатое небо изображено вполне правдиво и необыкновенно красиво. К этому можно, пожалуй, прибавить несколько задних планов в картинах исторических живописцев, именно в тех случаях, когда требовались горизонтальные линии, и небольшое число горизонтальных полос белого или теплого цвета пересекали ясную синеву. В этих случаях они часто бывают совершенными, и нам казалось, высота и покой могли бы показать пейзажистам, что следует кое-что сделать из верхних облаков. Но ни один из них не воспользовался этим указанием. У кого из них искать нам хотя бы самой слабой реализации тонкого и правдивого описания в «Excursion», описания, о котором уже упоминалось. «Лучи света то вдруг разбегаются от светила, то удаляются за горные вершины, то скрываются густым воздухом, то устремляются к самой вершине голубой тверди, высоко, в беспредельном пространстве; и множество мелких плавающих облаков, прежде чем зритель успеет уследить за их изменениями, пронизанные этими лучами сквозь свою эфирную ткань, загораются словно пламя; эти облака повисли, отделенные друг от друга, в виде бесчисленных форм, разбросанных по половине небесного свода, и они отражают и вливают друг в друга с расточительной щедростью яркие цвета, которые они впитали в себя из невидимого источника сияющего света, и не перестают получать вновь и вновь. Что бы ни развертывали небеса, все отражала влажная бездна, только отражала с возвышенной гармоничностью».

Когда мы читаем эти строки, только одного мастера творения приходят нам в голову, только он один объяснил нам забытое верхнее небо;