Это – полдень, как видно по теням фигур. А между тем каков цвет неба вверху картины? Бледный ли он и серый, чувствуется ли жар, полный солнечный свет и неизмеримая глубина? Нет, это смолисто-черный цвет, совершенно невозможный нигде, разве только на Монблане или Чимборазо. Художник может с таким же правом применить здесь уголь; на картине мертвый слой плоской краски, не заключающей в себе никакого сходства с небом, ни одного его свойства. Эта краска не могла измениться от времени, потому что горизонт так нежен по тону, насколько это возможно, и, по-видимому, совершенно не изменился; и чтобы довершить нелепость целого, этот цвет без всякой постепенности и изменения сохранен до трех или четырех градусов горизонта, где вдруг превращен в смелый, чистый желтый цвет. Горизонт в полдень может быть желтым только тогда, когда все небо покрыто темными облаками, и открытой оставлена только одна полоса света в отдалении, из которого исходит весь свет; но при ясном безоблачном небе, когда солнце в полдень в зените, такой желтый горизонт физически невозможен. Предположим даже, что верхняя часть неба тускла и тепла, что переход от одного оттенка к другому выполнен незаметно и постепенно, как всегда бывает в природе, а не занимает места в три-четыре градуса. Даже в таком случае этот золотисто-желтый цвет представляет собой совершенную нелепость. Но как бы то ни было, в этом изображении неба (это прекрасная картина, одно из лучших известных мне произведений Гаспара) мы имеем замечательный пример правдивости старых мастеров – два невозможных цвета в невозможном соединении! Найдите у Тернера в изображении зенита в полдень такой цвет, как голубой на вершине, или в изображении горизонта в полдень такой цвет, как желтый внизу, или такое произвольное сочетание цветов в середине, и тогда вы можете толковать о том, что Тернер не следует природе. И это не единственный пример; это у Гаспара Пуссена излюбленный эффект. Я помню десятки примеров, и большинство хуже только что описанного – плоской поверхности и непрозрачной синевы. Посмотрите далее на большую картину Кюипа в Дёльвичской галерее, которую мистер Hazlitt называет «прекраснейшей в мире» и о которой он отзывается в таких лестных выражениях: «Нежная зелень долин, блеск озера, пурпурный свет гор производят впечатление пуха на незрелом персике!» Мне следовало заранее признаться, что я не обучился в Ковен-гардене терминам настоящей классической критики.