Тогда листья на концах ветвей кажутся тонкими, как волосок (пылинка), между вашим глазом и небом вы видите смешение точек и линий, и вы скорее можете надеяться воспроизвести на холсте прибрежный морской песок, песчинку за песчинкой, нежели срисовать все эти листья один за другим. Листва, приближаясь к стволу дерева, становится гуще, но она никогда не бывает непроницаемой; она всегда прозрачна благодаря скользящему по ней и рассыпающемуся снопом свету; далее вы видите все более и более тяжелые массы освещенной листвы, блестящей и спутанной, и лишь там и сям виднеются на концах веток отдельные листья. Далее вы проникаете вглубь, во мрак, проходя сквозь прозрачные, зеленовато-блестящие туманные пещеры; ствол просвечивает сквозь них в их беспредельной сложности; лучи солнечного света, падая сверху, рассыпаются по блестящей листве; они пропадают, снова схватываются изумрудным стволом или узловатым корнем для того, чтобы дать слабый отблеск на белой нижней стороне тусклых групп вянущих листьев; тени верхних ветвей серыми ветками сбегают вниз по глянцевитому стволу и изразцами ложатся на блестящей земле. Вся эта масса столь же прозрачна и доступна для глаза, сколько непонятна и запутана, кроме тех мест, где сквозь лабиринт ослепительного света и мрак волшебной тени выступает близко к нам отдельная ветвь или гирлянда из двух или трех неподвижных широких листьев, как типическое воплощение всего остального, что мы чувствуем и представляем себе, но не можем выразить словами.

Теперь, когда в уме вашем столько впечатлений природы, посмотрим на вид близ Альбано Гаспара Пуссена в Национальной галерее.