Штрих чистого белого цвета является у него высшим светом, но белый цвет во всех местах его картины принимает жемчужный оттенок благодаря серому и золотому. Он дает складку чистого кармазинного цвета в материи, которая облекает ближайшую фигуру, но кармазинный цвет во всех других местах затемнен черным или согрет желтым. В ярком отблеске отдаленного моря мы уловим следы самого чистого голубого, но все остальное трепещет разнообразными тонкими переходами гармоничного цвета, который действительно кажется ярким голубым цветом, но только вследствие контраста. Самая трудная, самая редкая вещь – это найти в его произведении определенную часть пространства, хотя бы самую незначительную, цвет которой не был бы согласован с целым, т. е. такой голубой, который бы ничего не связывало с теплыми цветами, или такой теплый, который бы ничем не быль связан с серыми цветами целого; причиной этого служит то обстоятельство, что у него существуют целая система и подводное течение серых цветов, проникающее все его цвета, и те из них, которые выражают высший свет, и те местные штрихи чистого цвета, которые, как я сказал, являются тониками картины, сверкают с особенным блеском и интенсивностью, в которых он не имеет соперников.

С этим понижением тонов и с этой гармоничностью красок находится в тесной зависимости его неподражаемая способность разнообразить и подбирать их, так что у него не найдется и четверти дюйма полотна, не отмеченного переменой, стройностью и гармонией.