достаточно близкое для того, чтобы видеть все трещины и щели, или вернее, неуклюжие царапины кисти, – зритель убедится, что хотя упомянутая масса на левой стороне не изображает решительно ничего, но художник несомненно намеревался представить скалы. Если в природе гора озарена полным светом и находится от нас на расстоянии достаточно близком, чтобы можно было различить подробности ее камня, то такая скала всегда полна разнообразных тонких красок. Сальватор нарисовал свою скалу без малейшего намека на разнообразие. Предположим, что это простота и обобщение – пусть так. Но что это за цвет?Чистый небесно-голубойбез малейшей примеси белого или какого-нибудь видоизменяющего оттенка; кисть, которая только что изобразила самые голубые части неба, набрала той же краски, только погуще в том же месте палитры, и гора вся целиком сделана одним ультрамарином, ничем не смягченным. Горы только тогда можно изображать чисто голубыми, когда между ними и нами находится столько воздуха, что они превращаются просто в плоские темные тени и все детали совершенно утрачиваются; они становятся голубыми, когда сливаются с воздухом, не раньше. Таким образом, эта часть картины Сальватора, заключая в себе горы, совершенно ясные и близкие к зрителю, такие, в которых видны все детали, является грубым, смелым вымыслом, положительным утверждением положительной нелепости.

Среди всех картин Тернера, все равно, раннего или последнего периода, вы не найдете ни одной, в которой зритель различал бы, вследствие близости ее вида, все подробности и которая в то же время была бы небесно-голубого цвета. Тернер изображает голубое там, где он передает атмосферу: это воздух, а не предмет. Он делает голубым свое море, но так бывает и в природе; он сообщает голубой, темно-сапфирный цвет самой крайней дали, но то же делает и природа; он окрашивает в голубой цвет облачные тени и горные ущелья, но так поступает и природа, но Тернер никогда не применит голубого цвета там, где можно видеть детали освещенной поверхности; как только он вступает в область света и характерных черт предмета, теплые и разнообразные цвета врываются в его картину, и во всех произведениях – я имею в виду особенно академические – нет ни одного штриха, которого бы нельзя было объяснить, верного и глубокого значения которого нельзя было бы доказать.

Я не говорю, что у Сальватора даль не заключает в себе ничего художественного. Я могу находить удовольствие и в его изображении дали, и в упомянутых выше изображениях Тициана, фальшь которых еще более очевидна, и в сотнях других, отличающихся такими же смелыми преувеличениями. Может быть, я даже пожалел бы, если бы они были сделаны иначе. Но мне всегда странно слышать, как называют ложной необыкновенную тщательность и внимание Тернера к цвету, тогда как мы относимся с великодушным и наивным легковерием к указанным образцам нелепого и смелого вымысла.

В упомянутой раньше картине Гаспара Пуссена облака окрашены прекрасным, чистым, оливково-зеленым цветом, почти таким же, как самые яркие части находящихся под ними деревьев. Эти облака не могли измениться (или в противном случае деревья должны превратиться в серые), потому что их цвет гармонирует и прекрасно согласуется с остальной частью картины, а голубой и белый в середине неба совершенно чисты и свежи. Конечно, зеленое небо в открытой и освещенной дали очень часто встречается и очень красиво, но яркие оливково-зеленые облака, насколько я знаю природу, представляют собой такое явление цвета, до которого она не способна спуститься. Вы затруднились бы указать мне подобную вещь в последних произведениях Тернера[41]. Возьмите, далее, любую значительную группу деревьев, все равно чью – Клода, Сальватора или Пуссена – с боковым светом (например, в картинеБрак Исаака и Ревеккиили в картине Гаспара:Принесение в жертву Исаака): можно ли серьезно предположить, что эти мрачные коричневые или меланхоличные зеленые цвета передают цвет листьев при полном полуденном свете? Я знаю, что трудно удержаться, чтобы не увидать в этих картинах темные виды, резко выделяющиеся из света, идущего издалека. Но в действительности ничего подобного нет; это – полуденные и утренние эффекты с полным боковым светом. Потрудитесь подобрать цвет древесного листа при солнечном свете (самый темный, какой только вам понравится) настолько близкий, насколько можно, и поместите этот подобранный цвет рядом с какой-нибудь группой деревьев, возьмите затем обыкновенную травку и поместите ее рядом с какой-нибудь частью переднего плана у старых мастеров и тогда толкуйте о правдивости их колорита!

И пусть не приводят мне в противовес разных доказательств относительно возвышенности или верности впечатления. В настоящую минуту этот вопрос не интересует меня. Я говорю не о возвышенном, а только о правдивом; враги Тернера нападают на него именно на этой почве; никогда по отношению к нему они не упоминают о прекрасном или возвышенном, а только о природе и правде; пусть же они защитят своих любимых художников на этой же почве. Чувство у старинных мастеров, может быть, и мне внушает глубочайшее уважение; но я не должен в настоящий момент поддаваться их влиянию; мое дело сличать цвета, а не толковать о чувстве. Пусть не говорят, что я ударился слишком в детали и что общей истины можно достигнуть при помощи лживых частностей. Истину можно измерить только посредством сравнения с фактами действительности. Мы не можем сказать, какое действие может произвести ложь на то или другое лицо, но мы можем прекрасно определить, что ложно и что верно, и если ложное производит впечатление правды на наши чувства, из этого только следует, что они несовершенны и неточны и нуждаются в культивировке. Колорит Тернера может показаться резким одному и прекрасным – другому, но это ничего не доказывает; колорит Пуссена покажется истиной одному и сажей – другому; но это опять ничего не доказывает. Нет другого средства прийти к выводу, кроме тщательного сличения и того и другого с цветами природы, которые доступны знанию и доказательствам, и это сличение непременно окутает Клода и Пуссена полной чернотой и даже Тернера только серым цветом.

Предметы реального пейзажа могут показаться нам необычайно темными, но окно, в которое виден подобный пейзаж, все-таки представится нам пространством яркого света по сравнению с темными комнатными стенами; один этот факт может показать нам, как интенсивен, как разливается дневной свет в безоблачной атмосфере, а также убедит нас, что если мы желаем сделать картину правдивой в отношении красочных эффектов, то она должна представлять собой обширное поле световых переходов, она не должна быть каким-то собранием лоскутков черной тени, как это бывает у старинных мастеров. Их творения – это природа в траурном наряде,οὐδ᾽ἐν ἡλίῳ ϰαϑάϱαμμένοι ἀλλ᾽ὑπὸ συμμγεῖ σϰιᾶ.

Правда, то здесь, то там в академических картинах попадаются места, в которых Тернер заменял