И тем не менее мы никогда не прислушиваемся к нему, мы никогда не делаем его предметом размышления, точно оно говорит только нашим животным чувствам; между тем в нем есть много такого, что говорит нам гораздо яснее, чем зверям, многое, что громко свидетельствует о цели Всевышнего, и это многое, конечно, таится скорее в расстилающемся над нами своде, чем в свете и росе, которыми мы пользуемся наравне с травами и червями, а мы смотрим на эти замечательные явления только как на ряд бессмысленных и однообразных случайностей, слишком обыкновенных и слишком пустых, чтобы стоило уделить им внимание или бросить на них взгляд восторга. Если в моменты крайней лени и пошлого настроения мы обращаемся к небу как к последнему источнику, то какие явления его обращают на себя наше внимание? Один говорит, что оно влажно, другой – что ветрено, третий – тепло. Кто во всей этой болтающей толпе может сказать о формах, о грандиозных безднах в этой цепи высоких белых гор, накануне в полдень гирляндой опоясавших горизонт? Кто видел узкий солнечный луч, показавшийся с юга и упавший на их вершины, кто видел, как они растаяли и разразились голубой дождевой пылью? Кто созерцал пляску мертвых облаков, когда луч солнца ушел от них накануне ночью, а западный ветер погнал их перед собой подобно увядшим листьям? Все промчалось, и никто не пожалел, никто не заметил.