Взойдите на вершину Гайгетской горы в ясное летнее утро, часов в пять и взгляните на Вестминстерское аббатство. Вы вынесете впечатление, что перед вами здание, поражающее богатством и обилием вертикальных линий. Попытайтесь одну из этих линий на всем ее протяжении ясно отделить от соседней линии – вы не сумеете. Попытайтесь сосчитать их – вы не сумеете. Попытайтесь проследить одну из них от начала до конца – вы не сумеете. Посмотрите на нее вообще: она – сама симметрия, сама гармония; посмотрите на нее в ее частях: она – неопределенная путаница. Разве в эту минуту, описывая действительность, я не описываю теми же словами часть тернеровского рисунка? Что сделал бы любой из старых мастеров с таким зданием, как это, если бы он изображал его на отдаленном расстоянии; он или дал бы нам тени колонн, светлые и темные стороны обеих башен и два пятна вместо окон; или же, если бы он был более невежественным и захотел показать себя, он попытался бы передать некоторые детали, сделав это при помощи отчетливых линий; тогда получилась бы грубая карикатура на изящное, тонкое здание; вы сразу почувствовали бы, насколько ложно, смешно и неприятно это изображение. Даже при наибольшей успешности его стараний сквозь атмосферу, замечательную по тщательности тона, получился бы эффект колоссальной приходской церкви, причем ни одной линии резьбы не было бы на ее так экономно построенных стенах. Тернер, и только он один, мог передать на полотне эту неопределенность смелых линий, это отчетливое, резкое, ясное и в тоже время непостижимое и запутанное обилие их; изучая их частица за частицей, глаз ничего не уловит, кроме неопределенности и беспорядка, но взятые в целом, они представляют собою единство, симметрию и истину[49].

И этот способ изображения является истинным не только в применении к отдаленным расстояниям.