Если мы взглянем на воду как на источник всех изменений и красот, видимых нами в облаках, затем, как на начало, которое сформировало землю, уже рассмотренную нами, отточило острые гребни и скалы ее, придав им грацию; если мы взглянем на нее далее в форме снега, когда она одевает созданные ею же горы прекрасным светом, который, не видев, невозможно представить; затем, когда она видима в пене потока, в радуге, которая тянется по ней, в утреннем тумане, который поднимается из нее, в глубоких, прозрачных прудах, отражающих, как в зеркале, свои нависшие берега, в широком озере и блестящей реке, наконец, в том, что для всех человеческих умов представляет лучшую эмблему неустанной, непобедимой силы, в диком, разнообразном, фантастическом неукротимом единстве моря, – что можем мы сравнить с этим могучим всемирным элементом в отношении величия и красоты? Или как нам проследить вечную изменчивость его чувства? Это все равно что стараться изобразить душу.

Представить обыкновенный вид воды, когда она спокойна, положить на полотно такую видимую поверхность и такое отражение воды, которые могли бы заставить нас понять, что здесь имелась в виду именно вода, – это, быть может, самая легкая задача искусства, и даже обыкновенное движение или падение ее может быть в достаточной мере передано, если отметить тщательно изгибы очертания темным фоном и положить несколько белил над ними, как умно и правдиво сделал это Рюисдаль.

Но написать настоящую игру тени на отражающей поверхности или передать формы и ярость воды, когда она начинает проявляться, передать сверкающую и похожую на ракету быстроту благородного водопада или точность и грацию морской волны, которая так превосходно сформирована, хотя и дразнит нас своей неуловимостью,