Вода вследствие продолжительного волнения сбивается не просто в пену, напоминающую сливки, а в массу скопленных дрожжей[89], которые висят в виде веревок и гирлянд, перекинутых с одной волны на другую, и там, где одна перегибается, чтобы распасться, образуют фестон, подобно драпри, начиная с края волны: они подхватываются ветром не в виде разлетающейся пыли, но всем корпусом, в виде извивающихся, висящих, свертывающихся масс, которые делают воздух белым и густым, как это бывает при падающем снеге, только тут хлопья имеют по футу или по два в длину; самые волны полны пены внутри себя и под собой, что делает их белыми насквозь, подобно воде под большим водопадом; и так как их массы, таким образом, состоят наполовину из воды, наполовину из воздуха, то они разрываются на куски ветром и уносятся в виде ревущего дыма, который душит и давит, как и самая вода. Прибавьте к этому, что когда воздух лишается своей влаги вследствие продолжительного дождя, брызги моря подхватываются им, как описано выше (отдел III. Глава IV, § 13) и покрывают поверхность моря не просто дымом тонко разрозненной воды, а кипящим туманом; представьте себе также низкие дождевые тучи, подогнанные к самой поверхности моря, как я это часто видел, кружащиеся и летящие обрывками и осколками с волны на волну; наконец, поймите самые валы, когда они находятся в состоянии величайшей своей мощи, быстроты, грандиозности и бешенства, подымаются и образуют пропасти и острые вершины, которые изборождены при этом восхождении водоворотами, среди всего этого хаоса, – и вы поймете, что действительно нет различия между морем и воздухом; что не остается ничего, ни горизонта, ни признака земли, ни признаков местоположения; что небеса – одни брызги, а океан – одни тучи, и что вы так же не можете видеть ни в одном направлении, как не можете видеть сквозь водопад. Представьте себе эффект, который произведет первый луч солнца, ниспосланный свыше, для того чтобы посмотреть на это разрушение, и вы получаете картину, выставленную в академии в 1842 году, Буран, – одно из величайших свидетельств морского движения тумана и света, которые когда-либо были переложены на холст, даже Тернером; само собой разумеется, картина эта не была понята, но было некоторое оправдание того, что публика не понимала этого, ибо не многим приходилось видеть море в такое время, а если это и случилось то они не могли противостоять ему. Держаться за мачту или за скалу и наблюдать его значит испытать в течение продолжительного времени ощущение утопающего, перенести которое решатся немногие. А для тех, которые решатся, это один из прекраснейших уроков природы.

Но мне кажется, что самое прекрасное море, написанное когда-либо Тернером, a следовательно, и самая прекрасная истина, когда-либо изображенная человеком, это – море, изображенное в картинеНевольничий корабль, в главной академической картине на выставке 1840 года.