Кроме того, что язык Кассиана очень похож на язык Нестория, временами Кассиан впадает в другую крайность, когда кажется, что в его понимании Христово человечество полностью поглощено его Божеством. В пресловутом отрывке в 3.3, он ссылается наРим. 9:5и2Кор. 5:16, чтобы доказать, что верующие знают Христа только как Бога:

Раньше мы знали его как человека и как Бога; теперь же мы знаем его только как Бога. Ибо по прекращению плотских потребностей (inflrmitate carnis) мы уже не знаем в нем ничего, кроме силы Божественности (uirtu-tem diuinitatis), ибо сила Божественного величия пребывает в нем сполна, а слабость человеческой немощи прекратилась (infirmitas imbecillitatis humanae) (De Incar. Dom.3.3 [264]).

Вскоре после этого он продолжает:

Плотская природа была преображена в духовную сущность, и то, что прежде принадлежало человеку, стало полностью Божьим. Значит,ныне мы уже не знаем Христа по плоти, ибо, когда телесная немощь (infirmitate corporea) была поглощена Божественным величием, в том святом теле, в котором можно было распознать слабость этой плоти, ничего более не осталось. Поэтому все, что ранее принадлежало двойной сущности, было приложено к единой силе (De Incar. Dom.3.3 [264–5]).

Нужно признаться, Кассиан довольно опасно выражается, и все же напрашивается несколько наблюдений. Во-первых, Кассиан не говорит, чтосамоХристово человечество было поглощено его Божеством; он пишет, что прекратилась «слабость человеческой немощи», что Божественным величием была поглощена «телесная немощь». Он не имеет в виду, что Христово человечество было уничтожено; он подразумевает, что после воскресения оно было изменено из слабой, плотской сущности в сущность неизменную, сильную, духовную343. Иначе говоря, Кассиан говорит о том, что после воскресения Логос соделал свое человечество нетленным344. Во-вторых, нам стоит отметить, что в контексте этого отрывка Кассиан утверждает, что у Нестория нет никаких оснований не признавать Христа как Бога. Он убеждает, что до воскресения с таким доводом можно было бы с натяжкой согласиться, но после воскресения, доказавшего Божественную силу, все могут видеть, что он – не просто человек, а сам Бог. Воскресение не сделало из двух (Бога и человека) одного Бога; оно стало тем событием, которое ясно убедило, что казавшийся простым человеком на самом деле был также Бог345.

Вскоре после этого Кассиан начинает обстоятельное исследованиеГал. 1:1, которое я уже рассмотрел в 6.4.1. Он утверждает, что Христос является Богом, и он же вместе с Отцом послал Павла на служение апостола. Он утверждает: «В том, кому принадлежит вся Божественность, уже нет места для имени «человек"" (De Incar. Dom.3.4 [265]). Учитывая полный контекст, Кассиан мог использовать словоhomoв данном случае как синоним дляsolitarius homo. Раз Павел заявляет, что Христос – Бог, Несторий не вправе утверждать, что он всего лишь человек. Впрочем, как бы слабо Кассиан ни изъяснялся в 3.3–4, ясно то, что в его понимании человечество Христа никогда не прекращает свое существование; к тому же, по его утверждению в 3.5, Павел знает, что Христа следует проповедовать как истинного Бога и истинного человека (De Incar. Dom.3.5 [265–6]).

Выражения Кассиана о поглощении Христова человечества его Божеством, как и приписываемый ему несторианский язык, свидетельствуют о том, что он допускал много терминологической неточности. Разумеется, Кассиан не единственный автор, чья дохалкедонская терминология не соответствует более поздним стандартам. На память сразу же приходят те случаи, когда Несторий употреблялprosoponдля описания единства и различия во Христе, и те случаи, когда порой Кирилл в одном и том же отрывке приписывал Христу то одну природу, то две. Если терминология Кассиана еще небрежнее, чем у его современников, то, наверное, потому, что он не считал специальную христологическую терминологию средством выражения своей веры во Христа. Кассиан не стремился донести учение о соотношении Христова Божества и человечества; его побуждало желание защитить истину о том, что человек, шествовавший по Галилее, был вечным Сыном Божьим. В понимании Кассиана, только Бог может даровать благодать, а значит, и только он может нас спасти. Он гораздо больше озабочен этой мыслью, чем тем, чтобы правильно соотнести Божество и человечество в личности Спасителя, или даже тем, какую роль человечество Логоса играло в нашем спасении.