Лауз утверждает, что в монашестве Евагриева направления созерцание (сам Евагрий называет его θεολογική) совершенно независимо от образов и потому оно возможно только в том случае, если монах полностью освободил свой разум от мыслей, чтобы познающий и Познаваемый были одним целым280. Если бы Евагрий и в самом деле повлиял на Кассиана, то мы могли бы ожидать, что он тоже умаляет роль образов в том, как он понимал соединение с Богом. Однако, анализируя слова, которые Кассиан использует для описания этого соединения, мы видим, что на самом деле он придавал ему весьма личностный характер281.

В своих творениях Кассиан употребляет ок. 62 раз существительноеunitasи глаголunio. Из этого числа ок. 40 выступают в применении к христологическому союзу, а 22 других случая относятся к разного рода взаимоотношениям: либо между людьми, либо между людьми и духами или Богом. Эти слова могут также обозначать общего рода отношения между людьми, дружбу, общение и даже пребывание духа внутри человеческого тела. Кассиан использует эти слова трижды в применении к Троице, когда идет речь о единстве между лицами, и четыре раза – в применении к союзу монаха со Христом282. Из этих четырех случаев два описывают союз человека со Христом – более всего с точки зрения умственного преобразования: через помыслы о горнем, а не о земном монах приобретает ум Христов. Авва Иоанн утверждает, что назначение монаха состоит в том, чтобы распять свои желания, отречься от своей собственной воли и прославлять Господа. Обнажив свой разум от всего земного, монах сможет слить (unire) его со Христом настолько, насколько это позволит его телесная немощь (Conlat.19.8 [64.46]). Авва Феона в том же духе высказывает свое мнение о конфликте внутри монаха, утверждая, что в своем внутреннем человеке монах услаждается законом Божьим (Рим. 7:22) и жаждет постоянно быть в союзе с одним только Богом (deo soli semper uniri), однако другой закон противостоит этому желанию и заставляет монаха помышлять о земном (Conlat.23.11 [64.153]). Очевидно, что в учении Кассиана союз с Богом отчасти подразумевает, что человечек лелеет помыслы о горнем (Кол. 3:2), о том, что указывает на Бога.

В двух других отрывках описывается союз монаха с Богом в значении общения или дружбы. В разд. 5.3.1, где рассматривалсяConlat.23.5, мною было заявлено, что Кассиан употребляетsocietasиconsortiumкак слова-синонимы дляunitas. Еще один отрывок, записанный у Кассиана немного раньше, описывает рвение аввы Пафнутия к союзу с Богом. Еще в молодом возрасте Пафнутий не только преодолел все свои пороки, но и пожелал вести жизнь пустынного уединения. Кассиан пишет, что он пошел на это, «дабы среди столь многих братьев избежать человеческого общения (humano consortio) и беспрепятственно прилепиться (uniretur) к Господу, с которым он жаждал пребывать неразлучно» (Conlat.3.1 [42.140]). Мы должны заметить параллель между двумя желаниями: желанием прилепиться к Господу и желанием избежать человеческого общения. Пафнутий обнаружил для себя, что его общение с людьми препятствует ему общаться с Господом, поэтому он пожелал удалиться от людей, чтобы ему было легче соединиться с Богом. Данная параллель дает важную подсказку в отношении Кассианова представления о союзе:unitas– это не бесчувственное погружение (absorption) в Бога, как нечто совершенно отличное от обыкновенного опыта в других ситуациях. Это, скорее, нечто родственное дружескому общению человека с другими людьми, хотя оно будет превосходить его по степени глубины и ценности. Кассиан также употребляетunitasдля описания близкой дружбы между монахами вDe Inst. Coen.4.8 [130] иConlat.24.26 [64.200], а тот факт, что он использует одно и то же слово и в значении человеческого общения, и в значении союза с Богом, подкрепляет отмеченную нами параллель в отрывке со словами Пафнутия.

Когда мы обращаемся к Кассианову употреблениюsocietasиconsortium, то наблюдаем ту же закономерность. Он может использовать оба слова для описания понятийных связей, но чаще всего он употребляет их (в том числе и в форме глаголов и прилагательных) для описания человеческих взаимодействий, будь то общие социальные отношения с людьми и брак, либо близкая дружба, такая, как у монахов между собой. В отношенииsocietasи его родственных форм 18 случаев из ок. 27 относятся к взаимодействию между людьми, и два случая – к взаимоотношениям христианина с Богом. В случае сconsortiumи его родственными формами 46 случаев из ок. 56 относятся к взаимодействию между людьми и пять случаев – к взаимоотношениям верующего с Богом283. Как мы видим, оба слова вместе с самимunitasотносятся чаще всего к товарищеским отношениям, и в том же роде Кассиан рассматривает и союз христианина с Богом. Чтобы показать это, будет достаточно взглянуть на несколько отрывков.

Сопоставляя Небесную радость и земные удовольствия, авва Моисей рассуждает так: «Поэтому всякий, пребывающий в теле, знает, что он должен быть посвящен той главной задаче или служению, в котором он участвовал (participem) и которое совершал (cultoremque) в этой жизни; и несомненно, в будущем веке он будет другом (consortem) того, чьим рабом (ministrum) и товарищем (sociwnque) он ныне желает быть» (Conlat.1.14 [42.93]). В этих строках авва Моисей описывает христиан не только в образе рабов (cultorиminister), но и в образе, указывающем на дружественные отношения с Богом (consors, sociusи, возможно, такжеparticeps, хотя данное слово несколько двусмысленно). К тому же следует заметить, что Кассиан использует образ дружбы не только в связи с будущим веком, но и в связи с настоящим. Тот, кто ныне –socius Christi, в будущем станетconsors Christi. Общение с Богом не дается в конце человеческого служения; христианин уже участвует в нем ныне и, как следствие этого, желает служить Богу. Аналогичным образом, рассуждая о том, можно ли нарушить обещанное, авва Иосиф пишет о Петре: «Поскольку он отступился от решительного заявления, которое он произнес чуть ли не под святым предлогом, когда сказал не умоешь ног моих вовек [Ин. 13:8], то ему было обещано вечное общение со Христом (Christi consortium); а иначе он лишился бы благодати этого блаженства, если бы по упрямству остался верен своему слову» (Conlat.17.9 [54.255]). В настоящем отрывке авва Иосиф связывает воедино несколько мыслей: во-первых, то, что Петр обретает общение со Христом, и, во-вторых, его готовность к тому, чтобы позволить Иисусу омыть его; это говорит о том, что, по мнению Кассиана, Христос дает спасение и общение с собой тем, кто готов его принять. Этотconsortiumне следует ждать до тех пор, пока человек достигнет монашеского совершенства284.

Дополнительная поддержка в пользу того, что Кассиан рассматривал союз с Богом прежде всего в смысле общения, исходит из того факта, что для описания взаимоотношений монаха с Богом он употребляет очень личностные словаamicitia ufamiliaritas, a также их родственные формы. В творениях Кассианаamicitiaиamicus25 раз употребляются для описания личностного рода дружбы между людьми. Для сравнения – эти же слова употребляются только 4 раза для описания любви к тому или иному предмету и 7 раз в случае описания дружбы между Богом и людьми. Таким же образом он употребляетfamiliaritas, familiarisиfamiliariter9 раз в значении безличностного отношения и для сравнения – эти же слова употребляются 8 раз в случае описания дружбы между Богом и людьми285. Следовательно, обе группы слов относятся чаще всего (хотя и не только) к личностным взаимоотношениям. В особенности примечательны три отрывка, где Кассиан употребляет сравнительное наречиеfamiliariusи прилагательное превосходной степениfamiliarissime. В первом отрывке авва Моисей описывает беседу, в которой Антоний спрашивает у нескольких старцев о том, что является самым обязательным в стремлении к совершенству, на что те отвечают, что человеку следует удалиться в пустыню, поскольку «только там, в уединении, человек сможет дерзновеннее (familiarius) молиться и лучше прилепляться к нему» (Conlat.2.2 [42.112]). Во втором отрывке авва Исаак ссылается на молитву Господню и рассуждает о чистой молитве, основанной на совершенном созерцании, «где наш ум, объятый и проникнутый этой любовью, беседует с Богом ближайшим образом (familiarissime) и с особенной искренностью, как со своим Отцом» (Conlat.9.18 [54.55]). Наконец, авва Нестерой говорит, что благодаря своему пустынножительству Антоний и другие, подобные ему, смогли «ближе всего (familiarissime) прилепиться к Богу посредством безмолвия в уединении» (Conlat.14.4 [54.185]). Употребление сравнительного наречия и прилагательного превосходной степени в этих трех отрывках показывает, что монахи стремятся усилить близость с Богом, которая у них уже есть, а не добиться близости, которой они еще не располагают. Человек не может стремиться кболееблизкому познанию Бога, если он до этого не познал его. В частности, во втором отрывке отображена теплая любовь, характерная для взаимоотношений христианина с Богом; он может называть Бога своим Отцом и, упражняясь в молитве, приступать к нему с дерзновением.

Различные слова, употребляемые Кассианом для описания спасения и союза с Богом, показывают, чтоunitas– это не безличностное поглощение в Божественное существо и не беспамятное состояние экстаза, при котором человек лишен всякой мысли. В сущности, Кассиан не дает ни единого намека на то, что его представление о союзе можно было бы расценить как подобную крайность. Напротив, учение о союзе понимается, прежде всего, как дружба или общение с Богом, которое христианин получает от Христа в качестве дара. Монах желает удалить от себя все другие заботы и помехи, чтобы наслаждаться этим общением в наивысшей степени, которая только возможна, и беспрепятственно созерцать Друга и Отца, который поистине достоин познания. Таким образом, хотя Кассиан и далек от мышления монашеского типа, он также далек и от мысли Феодора/Нестория, согласно которой спасение, по большому счету, понимается как восхождение к высшему человеческому веку, к состоянию содействия сhomo assumptus, и где поддерживается такое четкое различение между Богом и человечеством, что никакое подлинное общение с Богом невозможно.

Более того, если такая реконструкция верна, то Кассианова сотериология согласуется и даже невероятно похожа на сотериологию Кирилла. Конечно, этот монах не обладает той терминологической изощренностью, которая была присуща Александрийскому епископу, превратившему слово οἰκειότης в настоящий специальный термин для описания общения между личностными существами. Кирилл никогда не употребляет это слово в безличностном смысле, и в подавляющем большинстве случаев оно относится к общению христиан с Богом. С другой стороны, когда Кассиан употребляет слова для описания союза или общения, он не ограничивает их смысл только личными взаимоотношениями; он употребляет их в нескольких разных значениях. Поскольку Кассиан был монахом, то, наверное, его легче, чем Кирилла, можно было посчитать сторонником идеи поглощения, а потому, возможно, это и к лучшему, что у него нет такого термина сродни Кириллову οἰκειότης. Употребляя ряд самых обычных слов, таких, которые могут описывать и чью-то любовь к идее, и чью-то любовь к Богу, Кассиан не создает впечатления, что спасение – это состояние безличностного поглощения в Бога, состояние, лишенное всякой мысли или содержания. Но, поскольку он не располагает ни одним словом, с помощью которого он смог бы описать союз с Богом, Кассиану приходится объяснять, что спасение состоит именно в дружбе подобного рода. Это наталкивает нас на вопрос о том, считает ли Кассиан, подобно Кириллу, что это общение, дарованное нам Богом, принадлежит лицам Троицы, которые его разделяют между собой. Если перефразировать этот вопрос в терминах Кирилла, то нужно будет спросить: считает ли Кассиан, что спасение – это Божий дар нам своего собственного природного общения (οἰκειότης φυσική)?

Конечно, с учетом того, что Кассиан, как нам известно, никогда не встречался с Кириллом и не читал его ранних творений, за исключением, быть может, Кириллова послания к египетским монахам, будет неправильно ставить подобного рода вопрос286. Конечно, у Кассиана не было такой задачи описывать наше общение с Богом с той же конкретностью, с которой это нужно было сделать Кириллу, но, несмотря на это, вConlat.10 все же есть один отрывок, где высказывается представление, очень похожее на Кириллово. ВConlat.10 авва Исаак обсуждает молитву Иисуса о том, чтобы все христиане были едины, как и Иисус един со своим Отцом (Ин. 17:21–4). Авва Исаак говорит:

Тогда по исполнении этой молитвы Господней (которая, как мы уверены, никак не может остаться тщетной) Божья совершенная любовь, которой он возлюбил нас [1Ин. 4:19], перейдет в расположение и нашего сердца. Это будет тогда, когда вся наша любовь, наше каждое желание, наше всякое упражнение, наше всякое старание, наше всякое помышление – все, чем мы живем, что говорим и благодаря чему существуем, будет Бог, и то единство, которое ныне существует у Отца с Сыном и у Сына с Отцом, перейдет и в наше познание и разум, дабы как он любит нас искренней, чистой и неразрушимой любовью, так и мы прилеплялись к нему бесконечной и неразлучной любовью, именно так соединялись с Ним, чтобы все, благодаря чему мы существуем, о чем помышляем, что говорим, был Бог (Conlat.10.7 [54.81]).

В этом отрывке довольно захватывающий язык, поскольку Кассиан утверждает, что в чистой молитве, все, принадлежащее монаху, каким-то образом Божье. Впрочем, следует заметить, что в этом отрывке присутствуют две главные мысли: во-первых, это любовь, которой Христос возлюбил нас, и во-вторых, это единство между Сыном и Отцом. То, что единит нас с Богом – это «бесконечная и неразлучная любовь», и этой же самой «искренней, чистой и неразрушимой любовью» Христос и возлюбил нас. Впрочем, сказано, что эта любовь является тем же, что и единство, которое ныне есть у Отца с Сыном между собой. Таким образом, получается, что Кассиан ссылается на личностное единство любви и общения между Отцом и Сыном. Эта любовь, которая соединяет Отца и Сына в личном близком общении друг с другом, и есть то, что Бог разделяет с нами, когда дарует нам общение с самим собой, а упражнение в чистой молитве – это попытка расширить и углубить понимание и признательность человека за такое общение.

Нужно признать, что это единственный отрывок такого рода, и быть может, Кассиан вовсе не стремился придать ему такое значение, которое мы наблюдаем у Кирилла в его толковании на этот же самый библейский текст. Но, по меньшей мере, мы можем сказать, что Кассианова мысль согласуется с мыслью Кирилла, невзирая на то, что он не стремился раскрыть эту идею в таком же полном объеме. Бог дарует нам общение с собой, а мы стараемся углубить это общение посредством всех аспектов христианской жизни, чтобы еще полнее ощутить ту совершенную любовь, которой нас возлюбил Христос.