В настоящем исследовании большая часть моего внимания будет сосредоточена на тех авторах, которые внесли вклад в Несторианский спор и Ефесский собор в 431 г. н. э. Я считаю, что несмотря на процедурный и дипломатический хаос вокруг Ефеса, этот собор все-таки дал возможность Церкви выкристаллизовать свое понимание благодати и христологии. Я убежден, что этот процесс оформления показал, во что Церковь издавна верила в вопросе благодати и христологии, и также утвердил мышление Церкви, которое позднее помогло ей разрешить Евтихианский спор и сформулировать Халкидонское вероопределение. Соответственно, выявление той взаимосвязи, которая была между благодатью и христологией в Ефесе, должно послужить полезным материалом на фоне Халкидона и помощью в прояснении потенциальных двусмысленностей Халкидонского вероопределения.

Как уже отмечалось выше, главные лица, которые будут предметом моего внимания, – это Кирилл Александрийский и Иоанн Кассиан. Выбор Кирилла навряд ли может удивить. Независимо от нашего отношения к нему (кем-то он уважаем, а кто-то его презирает) нельзя оспаривать тот факт, что он сыграл ведущую роль в споре и является превосходным ученым христологии в древней Церкви26. К тому же, несмотря на огромное количество научной литературы, посвященной христологии Кирилла, и ту частоту, с которой современные интерпретаторы ссылаются на взаимосвязь между его изображением Христа и сотериологическими мотивами27, насколько я знаю, нет ни одного исследования, которое бы касалось именно его мнения о христологической благодати28. В главах 3 и 4 я приведу доводы в пользу того, что изображение Христа у Кирилла настолько сильно связано с его пониманием благодати, что мы можем с полным правом утверждать, что для Кирилла Христос и есть благодать29.

В отличие от Кирилла мой выбор Кассиана, вероятно, потребует некоторого оправдания. Если мы стремимся понять взаимосвязь между благодатью и христологией в ранней Латинской Церкви, тогда похоже, что естественной отправной точкой для этого будет Августин или Лев. Про Льва я коротко упомяну в заключении, однако в силу того, что мое желание – полностью сосредоточиться на Ефесе, он получается лишенным главного внимания. В своем предпочтении Кассиана Августину я руководствовался тремя доводами: двумя стратегическими и одним практическим. Первый стратегический довод состоит в том, что хотя Августин и был все еще жив в первой половине 430 г., когда Лев (архидиакон Римский) попросил Кассиана выступить против Нестория, то Львом был избран не прославленный епископ, а монах. Это решение могло быть чисто прагматическим (Кассиан владел греческим гораздо лучше, чем Августин, а также ближе его находился к Риму) или же оно было подсказано подозрением, возникшим к Августину в Риме в том, что его учение о предопределении зашло чересчур далеко. Как бы там ни было, Лев сделал выбор в пользу монаха и Кассиан стал единственным Западным представителем, внесшим свой вклад в виде доктринального творения, написанного по случаю Несторианского спора. Второй стратегический довод состоит в том, что творения Кассиана, на мой взгляд, проливают свет на то, как Западная Церковь в целом понимала христологию. Лишенный эрудиции Августина (и корреспондентской оригинальности), Кассиан может более точно представлять то, что пелось общим хором, а не одним солистом. Мой более практический довод в выборе Кассиана, а не Августина обусловлен тем, что в противном случае последний заглушил бы другие голоса, которые заслуживают того, чтобы их услышали. В противовес тому огромнейшему вниманию, которое ученые уделяют мысли Августина, Кассиановой работой по христологии практически пренебрегают. Существует немало литературы по монашеской мысли Кассиана и чуть меньше написано о его участии в полупелагианском споре, однако, насколько мне известно, в XX веке не было издано ни одного пространного исследования книжного формата, которое было бы посвящено De Incar. Dom30. Исходя из этих соображений, главы 5 и 6 будут посвящены взаимосвязи между Кассиановой концепцией благодати и его христологической мысли; в них я буду приводить доводы в пользу того, что его доктрина очень хорошо сообразуется с главными пунктами учения Кирилла.

Для того чтобы обрисовать те идеи, которым противостояли Кирилл и Кассиан, в главе 2 будут рассмотрены концепции христологической благодати Феодора и Нестория. Сохранившиеся творения Нестория касаются исключительным образом того, что можно назвать специальной (technical) христологией, т. е. терминологии, использованной для описания взаимосвязи между двумя physeis Христа и его единым prosopon. Несторий очень мало пишет о своем понимании благодати и спасения, как основании для своей христологии, однако даже малая часть написанного показывает, что Несторий, по большому счету, следует своему учителю, Феодору. Поэтому главным предметом моего внимания будут творения Феодора, в которых более явно, чем у Нестория, открывается взаимосвязь между благодатью и христологией, как их понимали эти два богослова.

После изучения мысли Кирилла и Кассиана в противопоставлении с мыслью Феодора и Нестория я расширю поле своего внимания в заключении этой работы и рассмотрю кратко ряд других значительных личностей, живших в тот же самый период времени: Иоанна Златоуста и Иоанна Антиохийского – на Востоке и Лепория, Целестина и Льва – на Западе. Такого рода подход позволит мне внести предложение о том, что Кириллов способ понимания благодати и христологии отражал веру фактически всей ранней Церкви.