В настоящем исследовании большая часть моего внимания будет сосредоточена на тех авторах, которые внесли вклад в Несторианский спор и Ефесский собор в 431 г. н. э. Я считаю, что несмотря на процедурный и дипломатический хаос вокруг Ефеса, этот собор все-таки дал возможность Церкви выкристаллизовать свое понимание благодати и христологии. Я убежден, что этот процесс оформления показал, во чтоЦерковьиздавна верила в вопросе благодати и христологии, и также утвердил мышление Церкви, которое позднее помогло ей разрешить Евтихианский спор и сформулировать Халкидонское вероопределение. Соответственно, выявление той взаимосвязи, которая была между благодатью и христологией в Ефесе, должно послужить полезным материалом на фоне Халкидона и помощью в прояснении потенциальных двусмысленностей Халкидонского вероопределения.

Как уже отмечалось выше, главные лица, которые будут предметом моего внимания, – этоКирилл АлександрийскийиИоанн Кассиан. Выбор Кирилла навряд ли может удивить. Независимо от нашего отношения к нему (кем-то он уважаем, а кто-то его презирает) нельзя оспаривать тот факт, что он сыграл ведущую роль в споре и является превосходным ученым христологии в древней Церкви26. К тому же, несмотря на огромное количество научной литературы, посвященной христологии Кирилла, и ту частоту, с которой современные интерпретаторы ссылаются на взаимосвязь между его изображением Христа и сотериологическими мотивами27, насколько я знаю, нет ни одного исследования, которое бы касалось именно его мнения о христологической благодати28. В главах 3 и 4 я приведу доводы в пользу того, что изображение Христа у Кирилла настолько сильно связано с его пониманием благодати, что мы можем с полным правом утверждать, что для Кирилла Христос и есть благодать29.

В отличие от Кирилла мой выбор Кассиана, вероятно, потребует некоторого оправдания. Если мы стремимся понять взаимосвязь между благодатью и христологией в ранней Латинской Церкви, тогда похоже, что естественной отправной точкой для этого будет Августин или Лев. Про Льва я коротко упомяну в заключении, однако в силу того, что мое желание – полностью сосредоточиться на Ефесе, он получается лишенным главного внимания. В своем предпочтении Кассиана Августину я руководствовался тремя доводами: двумя стратегическими и одним практическим. Первый стратегический довод состоит в том, что хотя Августин и был все еще жив в первой половине 430 г., когда Лев (архидиакон Римский) попросил Кассиана выступить против Нестория, то Львом был избран не прославленный епископ, а монах. Это решение могло быть чисто прагматическим (Кассиан владел греческим гораздо лучше, чем Августин, а также ближе его находился к Риму) или же оно было подсказано подозрением, возникшим к Августину в Риме в том, что его учение о предопределении зашло чересчур далеко. Как бы там ни было, Лев сделал выбор в пользу монаха и Кассиан стал единственным Западным представителем, внесшим свой вклад в виде доктринального творения, написанного по случаю Несторианского спора. Второй стратегический довод состоит в том, что творения Кассиана, на мой взгляд, проливают свет на то, как ЗападнаяЦерковьв целом понимала христологию. Лишенный эрудиции Августина (и корреспондентской оригинальности), Кассиан может более точно представлять то, что пелось общим хором, а не одним солистом. Мой более практический довод в выборе Кассиана, а не Августина обусловлен тем, что в противном случае последний заглушил бы другие голоса, которые заслуживают того, чтобы их услышали. В противовес тому огромнейшему вниманию, которое ученые уделяют мысли Августина, Кассиановой работой по христологии практически пренебрегают. Существует немало литературы по монашеской мысли Кассиана и чуть меньше написано о его участии в полупелагианском споре, однако, насколько мне известно, в XX веке не было издано ни одного пространного исследования книжного формата, которое было бы посвященоDe Incar. Dom30. Исходя из этих соображений, главы 5 и 6 будут посвящены взаимосвязи между Кассиановой концепцией благодати и его христологической мысли; в них я буду приводить доводы в пользу того, что его доктрина очень хорошо сообразуется с главными пунктами учения Кирилла.

Для того чтобы обрисовать те идеи, которым противостояли Кирилл и Кассиан, в главе 2 будут рассмотрены концепции христологической благодати Феодора и Нестория. Сохранившиеся творения Нестория касаются исключительным образом того, что можно назвать специальной (technical) христологией, т. е. терминологии, использованной для описания взаимосвязи между двумяphyseisХриста и его единымprosopon. Несторий очень мало пишет о своем понимании благодати и спасения, как основании для своей христологии, однако даже малая часть написанного показывает, что Несторий, по большому счету, следует своему учителю, Феодору. Поэтому главным предметом моего внимания будут творения Феодора, в которых более явно, чем у Нестория, открывается взаимосвязь между благодатью и христологией, как их понимали эти два богослова.

После изучения мысли Кирилла и Кассиана в противопоставлении с мыслью Феодора и Нестория я расширю поле своего внимания в заключении этой работы и рассмотрю кратко ряд других значительных личностей, живших в тот же самый период времени:Иоанна Златоустаи Иоанна Антиохийского – на Востоке и Лепория, Целестина и Льва – на Западе. Такого рода подход позволит мне внести предложение о том, что Кириллов способ понимания благодати и христологии отражал веру фактически всей ранней Церкви.