1. Мой провожатый сказал: «Так как ты должен все осмотреть, то пойдем прежде всего на площадь». Повел меня. И вот я увидел бесчисленную толпу людей, словно туман. Сюда со всего света сошлись люди, всяких языков и народностей, всякого возраста, роста, пола, сословия, состояния и профессии. При первом взгляде на них я увидел между ними удивительную сумятицу, как бы в рою пчел, да еще гораздо удивительнее.

2. Одни ходили здесь, другие бегали, ездили, стояли, сидели, лежали, вставали, снова ложились, постоянно суетились; некоторые отделились от других, другие были в толпах, больших или меньших. Одежда и вид их были различны; некоторые были совершенно нагие; все со странными жестами. При встрече с кем–нибудь сейчас же начинались странные движения рук, рта, колен и другие, как будто люди сгибались друг перед другом и кланялись, вообще они проделывали различные жестикуляции. Мой толмач сказал мне: «Ты видишь здесь перед собой возвышенный род человеческий, одаренный разумом и бессмертный; в том, что он носит в себе образ и подобие бессмертного Бога, ты можешь убедиться по разнообразию бесконечных действий людей. Здесь, как в зеркале, ты увидишь достоинство рода, к коему принадлежишь».

3. Посмотрел я на них попристальнее и первым долгом заметил, что каждый, снуя в толпе среди других, носил маску на лице, отойдя же в сторону, где был один или между равными себе, снимал ее, а намереваясь идти в толпу, снова надевал. Я потихоньку спросил, что это означает. Толмач ответил: «Это, сын милый, человеческая осторожность, чтобы каждый человек не всего себя показывал, что он есть на самом деле. Сам для себя человек может быть таким, каков он и на самом деле, пред людьми же подобает показывать себя по–людски и свои действия маскировать». Тогда мне захотелось подробнее посмотреть, каковы люди без этой украшающей их маски.

4. Обратив на это внимание, я заметил, что все не только лицом, но и телом различно безобразны. Все подряд были в струпьях, опаршивленные или прокаженные, а, кроме того, один имел свиную голову, другой — собачьи зубы, воловьи рога, ослиные уши, глаза аспида и лисий хвост или волчьи когти, некоторых я заметил с высоко вытянутой павлиньей шеей, некоторых с торчащим хохлом удода, иных с лошадиными копытами и так далее, более же всего было похожих на обезьян. Я испугался и сказал: «Но я вижу все какие–то чудовища». — «Что ты, умник, говоришь — чудовища?! — сказал толмач и погрозил мне кулаком. — Посмотри–ка хорошенько сквозь очки и увидишь, что это люди». Некоторые из проходящих мимо услышали, что я назвал их чудовищами, и, остановившись, стали роптать на меня и гневаться. Тогда я понял, что здесь мудрствовать напрасно, и умолкнул, подумав себе: «Они хотели быть людьми, пусть их, а я что вижу, то вижу». Но я боялся, чтобы проводник мой прочнее не надвинул очки и не обманул меня, поэтому я и решил молчать и лучше молча смотреть на эти столь противные вещи, начало которых уже видел. Взглянул я снова и убедился, как некоторые умело обходились с этими масками, быстро снимая и надевая их, так что в одну минуту умели придать себе другую форму, где видели необходимость в этом. Тогда–то я начал понимать направление этого света, но молчал.

5. В то время, когда я осматривал их, услышал, что они говорят между собой разными языками, так что по большей части не понимают друг друга, не отвечают или отвечают не на то, о чем идет речь, притом каждый по–своему. В одном месте стояла целая толпа, все говорили о нужде, каждый о своей, и никто не слушал другого, хотя некоторые и толкались, и злились, желая быть выслушанными, но — увы! — этого не было: скорее, были ссоры и брань. Тогда я сказал: «Ради Бога, что мы, в Вавилоне, что ли? Здесь каждый свою песню тянет. Можно ли представить себе больший беспорядок?».

6. Мало кто здесь был без занятий; все были заняты какой–нибудь работой, но эти работы (чего я уж никогда не ожидал) были не больше, как детские забавы или бесполезные мучения. Некоторые собирали сор и делили его между собою; некоторые ворочались с каменьями или бревнами или на блоках таскали их куда–то вверх и оттуда снова спускали; некоторые копали землю и перевозили или переносили ее с места на место; остальные забавлялись колокольчиками, зеркальцами, пузырями, трещотками и другими игрушками, некоторые играли со своей тенью, меряя, гоняя и ловя ее. И все это делалось с таким усилием, что многие стонали и потели, некоторые падали в бессилии. Почти везде были какие–то чиновники, которые раздавали поручения людям и с великою заботой распределяли между ними эти вещи; иные слушали их с неменьшим усердием. Я с удивлением спросил: «Но неужели человек создан для того, чтобы остроту своего небесного разума тратить на такие глупые, безобразные вещи?» — «Что за глупости? — сказал толмач. — Разве ты не представляешь себе, словно в зеркале, как люди превозмогают все разумом. Один делает одно, другой — другое». — «Но все, — возразил я, — делают вещи бесполезные и не соответствующие столь славному их назначению». — «Не мудрствуй слишком, — сказал он снова, — ведь они еще не на небе, а на земле, и должны поэтому заниматься земными вещами. Видишь, как все у них в порядке».

7. Взглянув снова, я убедился, что ничего более беспорядочного нельзя придумать. Когда кто–нибудь уставал от занятий, другой приходил и вмешивался в его дело: из–за этого происходили ссоры, ругань и драки; потом они мирились и затем снова ссорились. Иногда за одну вещь хватались несколько человек, затем все бросали ее и каждый бежал в свою сторону. Те, кто находился под властью чиновников и надсмотрщиков, по необходимости стояли при том, что им было поручено, но и здесь я видел много беспорядка. Некоторые вырывались из ряда и удирали прочь, другие не повиновались начальникам, не желая делать так, как последние приказывали; иные брали палку и палкой выталкивали их; все это представляло страшный беспорядок. Во всяком случае, коли это хотели называть порядком, — я не посмел ничего возразить.

8. Увидел я также и другой беспорядок, слепоту и глупость. Вся эта площадь (как впоследствии и улицы) была полна ям, оврагов и каких–то трясин, а также каменьев и балок, лежавших наискось друг на друге, как попало, и другого хлама, однако никто ничего не отложил в сторону, не поправил, не привел в порядок, никто также не избегал и не обходил ничего; ходили словно во сне, и то один, то другой спотыкался, падал, ушибался или разбивался, так что сердце мое дрогнуло при виде этого. Никто из них не предостерегал другого, а, наоборот, когда кто падал, другие смеялись над ним. Заметив тогда бревно, или палку, или яму, на которые кто–нибудь слепо лез, я начал предостерегать их, но никто не обращал внимания на мои слова: одни смеялись, другие бранились, третьи хотели бить меня. Иной падал так, что уж больше не вставал, иной вставал и снова шел, и снова падал; у каждого было множество мозолей и синяков, но никто не обращал на это внимания, так что я не мог надивиться этой тупости, этой безбоязненности собственных ушибов и увечий; мало того, иной, если дотрагивались до него (видел я и это), быстро хватался за оружие и — в бой.

9. Заметил я также большую склонность к новизне и переменам в одежде, постройках, речи, походке. Иные, как я заметил, ничего другого не делали, кроме как переодевались, подражая все новой и новой моде, другие выдумывали новый способ постройки, а затем снова бросали; все брались то за одно, то за другое, и все оставляли, притом с какою–то неутомимостью. Если же кто от своей тяжести, с которой возился, умирал или опускал ее в бессилии, тотчас же собиралось несколько других человек, которые из–за нее дрались, бранились, ссорились, даже до удивления.

Не было из них ни одного, кто промолвил бы что–нибудь, сделал или построил бы без того, чтобы не высмеяли его, не осудили, не опровергнули. Иной и достиг чего–нибудь со значительным трудом и жертвами, с удовольствием любуясь этим, но тотчас же приходил другой, опрокидывал, портил и разрушал все, так что я не видел, чтобы хоть один человек на этом свете сделал что–нибудь такое, чего не испортил бы кто–либо другой. Некоторые, не дожидаясь никого, сами по себе быстро портили свое дело, так что я удивился этому безумному непостоянству и напрасной поспешности.

10. Также видел я, как многие ходили на высоких каблуках, некоторые сделали себе ходули (дабы, возвышаясь надо всеми, могли смотреть на все свысока) и в таком виде прохаживались. Но чем выше был кто, тем скорее сверзивался сам или другие подшибали ему ноги (из зависти, по моему мнению); этого никто не избежал; таким образом они делали из себя всеобщее посмешище. Таких примеров я видел много.

11. Равным образом видел я немало таких, которые носили зеркала и, в то время как разговаривали с другими или ссорились и дрались, или занимались делом, или расхаживали на этих ходулях, самодовольно смотрелись в них: то спереди, то сзади, то с боков осматривали себя и, перешептываясь насчет своей красоты, роста, походки и действий, подавали свои зеркала и другим, чтобы и те подивились на них.

12. В конце концов я увидел, что всюду между ними ходит смерть, вооруженная острой косой, луком и стрелами; она громким голосом напоминала всем, чтобы памятовали, что они смертны. Но никто не слышал ее призыва: каждый глядел в это время на свое безумство и беспорядок. Тогда она, достав свои стрелы, начинала бросать на них во все стороны и ранила всех, кого пришлось в толпе, без разбора: молодого, старого, бедного, богатого, ученого и не ученого. Кто был ранен, тот кричал, стонал. Иные, ходившие возле, лишь только замечали рану, моментально убегали прочь, но скоро снова возвращались и не обращали уже ни на что внимания. Иные, придя, смотрели на хрипящего раненого, и лишь только он протягивал ноги, переставал дышать, собирались вместе, пели около него, пили, ели, плясали; некоторые при этом проливали слезы. Затем хватали его, тащили и волокли за ограду, в ту темную яму, которая находится около света. Вернувшись оттуда, снова жили беззаботно; никто не избегал смерти, зорко наблюдая только за тем, чтобы смерть не смотрела на него (хотя последняя часто встречалась и с такими).

13. Видел я, что не все, которых она прострелила, тотчас же падали замертво; некоторых она только ранила, сделала хромыми, ослепила, оглушила либо причинила какой другой вред. Некоторые от причиненной ею раны раздулись, как пузыри, другие высохли, как щепки, третьи тряслись, как осиновый лист, и подобное; так что с гнойными и больными членами ходило людей больше, нежели здоровых.

14. Увидел я немало людей, бегающих и продающих пластыри, мази и напитки для этих ран. И все, остерегаясь и труся смерти, покупали у них. Но она ни на что не обращала внимания, сражала и ломала всех, кого ни попадя, даже самих этих продавцов. Грустное для меня было это зрелище — смотреть, как предназначенное к бессмертию существо гибнет так безжалостно, так неожиданно, столь различною смертью, — в особенности, когда я убедился, что почти всегда, если кто устроился получше на свете, приглядел себе товарищей, привел в порядок свое имущество, выстроил дом, скопил деньги и в других отношениях постарался и позаботился о себе, к тому прилетала стрела смерти и полагала всему конец, и кто на свете хорошо расположился, того тащили прочь с него, и все его планы рушились разом; наследовал это другой, и ему другой, и тому доставалось так же, и третьему, десятому, сотому — все едино. Видя, что никто здесь не хочет рассудить об этом непостоянстве жизни и принять это к сердцу, но, стоя в гирле смерти, все так поступают (от жалости к чему у меня чуть сердце не надорвалось), как будто бы они были бессмертны, хотел я возвысить голос, напомнить и просить, чтобы они открыли глаза, посмотрели на смерть, мечущую стрелы, и как–нибудь избавились от нее. Но понял я, что если сама смерть своим неутомимым призывом и своим постоянным явлением на глаза в довольно страшном виде не может ничего исправить, — все мои усилия будут бесполезными словами; и я лишь тихо сказал: «Ах, как жалко, что мы, бедные, смертные люди так слепы к своему несчастью!» Толмач ответил: «Разве было бы мудростью, если бы мучались мыслью о смерти? Лучше, — в особенности когда всякий знает, что не избегнет ее, — не глядеть на нее, а смотреть за своим делом и быть веселее: придет — так придет, в один час, иногда даже и в минуту, исполнит свое. Разве из–за того, что кто–нибудь умер, другие должны перестать веселиться? Ведь на место одного явится сейчас несколько других». Я на это возразил: «Если в этом заключается мудрость, то я с трудом понимаю ее» — и умолкнул.

15. Но не утаю того, что когда я увидел столь бесчисленное множество летающих стрел, мне пришло на мысль: «Где же это смерть берет так много стрел, что не перестреляла их еще?» Поглядел и ясно убедился в том, что собственных стрел она не имела ни одной, а только имела один лук, стрелы же брала от людей, каждую от того, кого намерена была убить ими. Я заметил, что люди сами делали и приготовляли такие стрелы, а некоторые безрассудно и дерзко носили навстречу ей, так что, лишь только она видела сколько–нибудь готовых, тотчас же брала их и выстреливала в сердце людям. Тогда я вскричал: «Теперь вижу, что правда Et mortis faber est quilibet ipse suae[9]; вижу, что никто не умирает, не приготовив сам себе, невоздержанностью, неумеренностью, безрассудством или, наконец, неосторожностью, шишек, язв, внутренних и наружных ран (это и есть стрелы смерти)». В то время, как я с таким вниманием смотрел на эту смерть и на ее погоню за людьми, дотронулся до меняОбмани сказал: «Дурак, что смотришь на мертвых с бблыпим удовольствием, чем на живых? Кто умер, с тем и покончено, ты же приготовься к жизни».