1. О людях говорят, что онисоветуются,когда они принимают какое–либо решение о разумном устройстве новых вещей, или о восстановлении пришедших в расстройство, или об обретении утерянных: 1) либо каждый в собственной душе; 2) либо обмениваясь соображениями с друзьями; 3) или даже, наконец, на деле прилагая усилия во избежание некоего зла или с целью стяжания некоего блага.

2.Так что, можно сказать, испокон веку длится этот тройственный совет об исправлении человеческих дел, а именно — в размышлениях, рассуждениях, усилиях — разнообразных, серьезных, неустанных — с надеждой на Бога и людей.Ибо ведь ни Бог никогда не оставлял Своим вниманием дела человеческие, клонящиеся к худшему, ни люди — самих себя во всех своих начинаниях. Но давайте отложим до удобного случая рассуждения о том, что сделал Бог во спасение пропащего рода, что делает и по сю пору (сколь настойчиво с самого начала расстройства наших дел указывал Он всевозможные пути преодоления наших заблуждений, сколь явно все дела божественного провидения направлены исключительно на это), и рассмотрим теперь, что же сделали до сих пор сами люди, силясь исправить собственные дела.

3. Вот каково, в нескольких словах, мое мнение.Если бы кто–нибудь смог проникнуть в помыслы, услышать беседы, прочесть сочинения, оценить деяния всех разумных, благочестивых, мудрых людей, живших во все времена от самых истоков человеческой истории, то едва ли он открыл бы в них что–либо иное, кроме рассмотрения недугов рода человеческого и многочисленных попыток найти средства от этих недугов;хотя успех здесь всегда столь ничтожен в сравнении с упованиями, что почти незаметен.

4.Впрочем, и все, что когда бы то ни было делали — и делают по сю пору — множество всех прочих людей, есть не что иное, как непрестанные усилия, направленные на исправление человеческих дел, хотя люди, конечно, и не ведают, что творят.Ведь каждый человек желает что–то знать, а для того, чтобы знать, старается каждодневно приумножать свое знание, то есть каждодневно что–то слышать, видеть, осязать, делать, изобретать что–нибудь новое, короче говоря, едва ли найдешь человека, коснеющего в полной бездеятельности. В самом деле, что может остановить людей, добивающихсясвободыили борющихся за ее сохранение? Даже и рабы — как они ищут любого случая, чтобы стряхнуть с себя иго рабства! Нельзя сказать также, чтобы люди вовсе не принимали в расчет собственнуюсовесть.Только одни лелеют ее, храня послушание Богу, дабы жить с нею в согласии, другие же ударами заставляют ее умолкнуть, будто собаку, дабы отделаться от ее лая.Далее, почему так получается, что никто из смертных не бывает доволен собственным жребием? Что все и всегда ищут для себя лучшей доли!Пусть даже кто–нибудь достиг такой степени благополучия, что, по мнению прочих, может считаться счастливым, — но и он непременно полагает, будто обделен чем–то, и не оставляет помыслов о приумножении или усовершенствовании собственного достояния. Даже и те, чьи устремления не слишком украшают человеческую природу, кто домогается достатка, почестей, наслаждений, — даже и они убеждают себя, однако, будто стремятся к благу.И ужесамой своей целью — ведь они надеются, добиваясь всего этого, облегчить собственную жизнь — вызывают в себе потребность в лучшем существовании.

5. Но оставим все то, чем каждодневно занимаются частным образом частные лица, и рассмотрим лишь общественные деяния людей мудрых, направленные на исправление общественных дел и предпринятые вплоть до настоящего времени: во–первых, встремлении к знанию,далее,в религии,и наконец,в политической мудрости,неизменно останавливаясь при этом на действии любого, хотя бы единственного, найденного средства или на продвижении к лучшему.

6. В области разумапервой попыткойбыло предприятие более одаренных людей, которые целиком отдавались созерцанию, намереваясь всю жизнь не делать ничего или почти ничего, кроме изучения природы вещей и увеличения света познания в себе и в других. Они получили название φιλοσόφων, то естьвлюбленных в премудрость;благодаря им человеческий разум сделал большие успехи, были изобретены многие науки и искусства.

7. Но поскольку не всегда они проникают в самую суть вещей, и более поздним исследователям многое видится иначе, нежели их предшественникам, да и современники нередко смотрят на вещи по–разному, коль скоро возникают время от времени новые гипотезы, то кто же все–таки на самом деле будет ближе к истине: избравшие этот путь? или этот? или, может быть, этот? Ведь пока все не свелось еще к непогрешимым образцам и правилам, появляются многочисленные новые открытия, более совершенные, нежели прежние. Но до тех пора, пока иные почитают для себя недостойным отступление от собственных догматов или полагают, будто нет ничего более достоверного, чем только что найденные решения, — до тех порво множестве будут рождаться философские школы, распадающиеся, в свою очередь, на секты, каждая из которых будет отстаивать свои собственные взгляды.Такое положение дел побуждает, с одной стороны, глубже вникать в самую суть вещей, но, с другой стороны, дает повод к сомнениям в истинности наших столь противоречивых выводов о природе вещей и в конечном итоге приводит даже к разнообразным заблуждениям.

8. Ну а поскольку нигде не виден светоч столь яркий, чтобы в его свете все взглянули на вещи одинаково, а человеческой душе претят разногласия,люди вступают в препирательства по поводу истиности, или правдоподобия, своих догматов. Вот здесь–mo и коренится начало всех споров, которые не умолкают между людьми просвещенными в течение стольких столетий,споров, порой ведущихся, конечно, не без пользы для охотников за истиной, но с меньшей, однако, пользой, чем того требует важность самого дела.Главным же образом эти споры показывают и служат неопровержимым доводом к тому, что природа вещей нами не понята: ведь если бы ее понимали, то уж, конечно, показали бы таким образом, чтобы она была очевидна всем.А что являют нам эти уже вошедшие в привычку нападки, брань, угрозы, ненависть, сопутствующие всем спорам? Воистину, не пристало нам, зрячим, гневаться на слепых, но, скорее, сострадать им.Так что для распространения света знаний эти схватки, достойные палестры[226], едва ли самое подходящее средство.

9. Несколько миролюбивее были нравы тех философов, которые предпочли совокупными усилиями сплетать заманчивые словеса. Подобныеобщины–братстваизвестны еще с древних времен (вспомним общины патриархов, египетских жрецов, брахманов, магов, друидов, раввинов), существуют они и по сей день: такие, как, например,в Италии — братство линцеев, во Франции — розиев, в Испании — иллюминатов, в Германии — фругиферов[227], —известны, наверное, и иные.

10. Другие, дабы более полно послужить общественному благу, решились открытьобщественные школы.Посещать их, слушать рассуждения многочисленных учителей мудрости, толкующих о самых разных предметах, — все это не возбранялось никому и, прочно войдя в обиход, принесло немалую пользу многим.Именно поэтому, согласно изречению Сенеки, философов следует называть наставниками рода человеческого[228].

11. А чтобы свет познания мог распространяться и до дальних,было задумано писать книги и заносить в них все прекрасное и достопамятное,либо храня затем эти книги в библиотеках, откуда их можно извлекать при всякой необходимости, либо размножая их переписыванием и передавая кому угодно из смертных. Книги дали возможность распространить занятия науками среди многих народов и языков.

12.Этот замысел получил сильнейшее подкрепление с открытием типографского искусства,которое позволило размножать книги с невероятной быстротой и изяществом,так что всякий легко может по желанию научиться из них и познать едва ли не все.Благодаря искусству книгопечатания все, что дошло до нас в памятниках древности, появилось на свет и все, что рождают умы нашего века (едва ли менее плодовитого, чем древность), без малейшего труда переносится от одного народа к другому.Если бы только сюда не примешались неблагодарность и множество злоупотреблений великим Божиим даром!Честолюбие и жадность, без надобности умножив число книг (и хороших, и плохих), наводняет и затопляет школы и умы настоящим их потопом, так что насколько раньше книга была в чести, настолько теперь к ней относятся с пренебрежением. Вдобавоктупоумные люди скупают книги ради указателейи, надеясь воспользоваться ими при необходимости и найти там все потребное себе, не заботятся о просвещении души познанием вещей. Так получается, что в наше время есть ученые книги, но нет ученых людей, и если древние хранили мудрость в сердцах, то мы храним ее на бумаге.

13. Лишним свидетельством того, что, несмотря на все разнообразнейшие усилия, далеко не вся еще древняя мудрость усвоена нами, служит в нынешний век неутомимое прилежание множества пишущих и жаждущих читать все эти новые книги, чего не видел еще ни один из предыдущих веков. Приходится признать, что в этих последних книгах раскрывается много прежде неизвестного. Так что же, разве и пишущие, и читающие не признают откровенным образом, что обнародованного до сих пор недостаточно и все еще остается открыть нечто лучшее и более полезное? Уж молчу о многочисленных похвальбах, что открыты секреты того или иного искусства; действительно ли они открыты, или это пустое хвастовство — в любом случае мы видим здесь ясное доказательство того, что, по всеобщему убеждению, все известное неинтересно и не удовлетворяет ни надобностям дела, ни человеческой любознательности.

14. Замыкают это шествие появившиеся за последнее время в огромном множестве там и здесьдидактики.Кропотливо и старательносилятся они расчислить и показать способ, каким необходимо изгонять незнание из грубых умов, исправлять ошибки школ, облегчать трудности обучения и, наоборот, с большей легкостью и меньшими неприятностями как для учащих, так и для обучаемых приобретать более полное и основательное образование.Ради достижения этой цели один предлагает тот, другой этот метод, и как разнообразны таланты и усилия, так разнообразен и успех. Каждый по–своему заслуживает похвалы за свои старания, однако не видно, чтобы кто–то успешным и достаточным образом смог устранить существующие заблуждения.Мир томится почти все в том же мраке и варварстве, как и прежде, и несметные сокровища и запасы знания у большинства людей лежат без пользы.

15. Для исправления положения дел в религии уже были предприняты самые разнообразные попытки.И прежде всего,с глубокой древности ведет начало обычай,воспринятый в конце концов всеми народами, в праздничные дни устраивать священные собрания,на которых все великое множество людей — и на словах, и на примерах — научается истинно благоговейному почитанию Божества. Но ныне и этот обычай прервался у большинства народов, а если где и удержался еще, то уж, во всяком случае, едва ли соблюдается достойно нетленного величия природы, его породившей.

16. А для того, чтобы дело столь богоугодное не проигрывало во внешнем блеске, чтобы не только привлечь чем–то людей к этим священным собраниям, но и удерживать потом их внимание,были учреждены свыше (а возможно — и придуманы человеком) многочисленные священные обычаи, захватывающие все человеческие помыслы и подвигающие душу на труды, ей предписанные.Но и они все со временем отчасти обветшали, отчасти выродились в суеверия, и мы, будучи тому свидетелями, ставим это в вину друг другу.

17. Поскольку таким образом невозможно настроить всех на благочестивый лад, а множество обрядов, собирающих множество людей, скорее смущают, нежели питают религиозную ревность, в разные времена и у разных народов самые набожные и преданные Богу люди объединялись в особые братства или общины и, связанные между собой строгими законами, обрядами, обетами, взаимным примером подвигали друг друга на самоотверженное и преданное служение Богу.

18. И вот, поскольку состояние религии представлялось удручающим и не было никакой надежды исправить ее в целом, от единых церковных общин отложились отдельные общины и образовали отдельные религии, что мы видим у иудеев, христиан, магометан.Далее уже внутри этих религий наметились схизмы, секты, ереси.Вот сколь безмерно владеющее человеческими душами желание безупречно служить Богу и сколь неодолима потребность с возможным совершенством постичь истину и указать ее другим или же следовать за теми, кто ее указывает!

19. Римляне когда–то приняли в свою государственную религию всех богов и богинь, почитавшихся у разных народов, полагая, что таким образом они уже точно не упустят из виду истинную религию истинного Бога, кто бы Он ни был. А потомуони воздвигали храмы и каждому из богов в отдельности, и всем вместе, дав имя этому последнемуπάνύειον[229],подобно тому, как афиняне воздвигали алтарь неведомому богу[230].Но в их сознании смешивались Бог истинный — с идолами, подлинная религия — с подложными, ведь истинным Богом может быть лишь единственный Бог, а истинной религией — лишь единственная религия, поскольку может существовать только одна истина и никак не больше.

20. Некоторые же вступили на путь как раз противоположный:они не терпят никакой религии, кроме своей.И, полагая лишь тот путь почитания Божества законным, которого придерживаются сами (кто, впрочем, так не полагает?), думают, будто тем выкажут истинное послушание Богу, что будут распространять эту единственную религию, прочие же, как ненавистные Богу, истреблять. И это неистовство, как мы видим, до такой степени овладело многими, что они жаждут беспощадно искоренить все религии, хоть сколько–то разнящиеся с их собственной, не гнушаясь при этом и сами, если позволяют возможности и силы, приложить руку к этому делу. Но это неистовство не имеет ничего общего с истинным знанием: ведь не такой пример явил миру Бог, терпящий всех.

21. Нашлись и такие, кто, охваченные ужасом при виде такого повсеместного смятения в религиозных делах,почли за лучшее искать спокойствия в отказе от всяческой религии, то есть в отрицании Божества,желая испытать, не станет ли душе хоть чуточку лучше, если удалить Того, Чье присутствие повергало бы ее в вечный трепет. Это, конечно, верх безумия, проистекающего, впрочем, из того же самого источника, что и все остальное: из ощущения присутствия Божества, от страха перед Которым и силятся избавиться.

22. Одним словом, как видим, ничто не осталось не испробованным, кроме вдумчивого почитания Божества и подчинения велениям собственной совести.Некоторое продвижение вперед все же наблюдается, о чем свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что безумие, в былые времена столь распространенное —πολύύεια (поклонение многим богам), — сБожией помощью уже преодолено.Все мы, населяющие ныне круг земель, молимся одному Богу, Творцу неба и земли, — все, за исключением тех немногих, оставшихся еще и по сей день, кто не знают, к кому обращать молитвы. Да просветит их поскорее вечный свет! А нам, прочим, да позволит Он во все дни лицезреть Себя в полном сиянии, дабы мы увидели Его таким, каков Он есть, и служили Ему так, как Ему благоугодно!

23.Посмотрим теперь, что было предпринято родом человеческим во имя стяжания мира и согласия, сколь многообразны были эти попытки и какого успеха они достигли. Первым средством было основание сообществ, где множество людей объединяются вместе, подобно членам одного тела, управляемого, однако, головой, дабы все его действия были подчинены единому порядку.Таким сообществом стало прежде всего сообщество домашнее — семья, затем — содружество нескольких семей — община, далее — нескольких общин — город, и наконец — объединение нескольких городов в одну область и нескольких областей — в одно царство. Такого рода соподчиненность есть при всех обстоятельствах основа любого доброго порядка, однако сама по себе, без иных сдерживающих уз, она не в состоянии предотвратить возможные отклонения.

24.А посему люди осознали необходимость установления законов, дабы каждый следовал своим путем, твердо зная круг своих обязанностей и приучившись жить, сообразуясь с предписанными правилами.Но насколько это средство благотворно для защиты порядка от посягательств извне, настолько оно лишено какой бы то ни было силы для предотвращения внутренних беспорядков, ибо человек, никогда не забывая о дарованной ему от сотворения свободе, по природе своей ничто не воспринимает так болезненно, как попытки связать его свободу законами.Мы(в большинстве своем)всегда силимся достичь недозволенного и желаем запретного,ибо мы желаем жить только по собственному разумению.

25.И вот, на помощь власти пришли мудрецы, философы и поэты,укоряя людей за недостойное поведение, за то, что разумное существо не желает подчиняться доводам разума, но одной лишь грубой силе. Именно потомуДиоген[231]в Афинах, прохаживаясь в полдень с зажженным светильником в толпе людей, твердил, что ищет человека: он пытался таким образом пристыдить народ за его дикость и склонить хоть кого–нибудь к своим взглядам. Именно поэтомуГераклит[232]проводил жизнь в непрестанных вздохах, слезах и сетованиях, непрестанно оплакивая человеческую глупость.Демокрит[233], напротив, принимался смеяться при виде любого человека, свидетельствуя тем самым, что все люди пусты и достойны осмеяния. Другие действовали иными методами, но с подобным же расчетом, а в особенности —комические, трагические и сатирические поэты,которые, то прославляя и вознося хвалу человеческой природе, то бранясь и жаля, предвещая ужасный конец злодеям, являли собравшемуся на представление народу образцы добродетели и порока, наград и наказаний. Но жизнь учит, что с беспорядками нельзя справиться ни жалобами, ни слезами, ни смехом (если не прибегнуть к иному средству), ибо большинству людей смешна не собственная глупость, но слезы — равно как и смех — всех этих мудрецов.

26.А следовательно, деятельная человеческая природа нуждается в помощи добрыми советами — отсюда и возникла философия(исследующая назначение вещей и подбирающая средства в соответствии с этим назначением). Но хотяфилософиюпревозносят безмерными похвалами: она иврачевание души, и учительница жизни, и исследовательница добродетелей, и обличительница пороков, и освещает путь к блаженству, и делает человека равным Богу,и т. д., однако она помогает мало и немногим, большинство же не слушают ее слова и не понимают, о чем идет речь.

27.Итак, были учреждены и определены наказания для преступивших закон,ибо без этого дурные люди были бы вовсе безудержны в своем произволе, и никакое человеческое сообщество никакого народа не могло бы существовать. Однако даже и это не могло преградить путь злодеяниям и насилию, не говоря уж о том, чтобы покончить с ними вовсе, — об этом достаточно убедительно свидетельствуют темницы, тюрьмы, колодки и тому подобные средства обуздания злодеев и злодеяний, никогда не прозябающие без дела.

28.И вот, при столь шатком положении дел были испробованы разные способы правления: передача кормила государственной власти одному человеку, и нескольким избранным, и всем без разбору.Но оказалось, что каждый из этих способов управления(монархический, аристократический, демократический)имеет свои изъяны, каждый по–своему пробивает брешь в здании порядка. В самом деле, поскольку в каждом из них есть некоторая примесь насилия, а врожденная любовь к свободе, присущая человеческому уму, до такой степени неискоренима, что мгновенно распознает любую попытку обмана или утеснения (неважно, один или многие злоупотребляют доверенной им властью), то просто невозможно не искать выход, насколько это вообще в человеческих силах.

29.К тому же, дабы меньше страшиться опасности со стороны других, люди начали связывать себя договорами. Прежде всего стали заключать взаимные договоры цари со своими подданнымина основе строго определенных законов,затем — соседние города, области, царства.Если же одна из сторон обнаруживала, что договор нарушен и дело не может быть исправлено жалобами и настоятельными требованиями, то приходилось карать вероломство войной и возвращать себе свободу.

30. Но прибегали и к другому — менее жестокому средству от раздоров, а именно —к объединению нескольких стран под властью одного скипетра,что должно было предупредить возможные распри. Потом началось слияние мелких царств, так чтодошло до соблазна сведения всех царств мира под единое начало.Однако и эти столь многочисленные попытки стольких монархов и народов ни разу не увенчались успехом. Ведь одного человека не может хватить на все, и управление — даже при монархическом строе — доверяется многим. А они либо властолюбивы и, желая царствовать, а не служить, восстают против своих повелителей и лишают их царств (что происходило уже не раз), либо, как и все наемники, ведут дело спустя рукава, преследуя собственные корыстные интересы и потакая своим прихотям. Отсюда народное недовольство, ропот, в конечном итоге беспорядки, восстания, крушения царств и на их обломках возникновение новых, более мелких царств.

31. И все эти столкновения между разными царствами и странами ведут лишь к тому, что в мире, столько раз уже затопленному кровью и дотла разоренном, не иссякают, однако, причины войн — и не иссякнут, покуда одни не прекратят посягать на свободу других, а те, в свою очередь, неусыпно охранять свою свободу, покуда по малейшему поводу будут вновь и вновь начинаться раздоры и резня.

32. Мы видим, стало быть, что несмотря на тысячекратные попытки исправить положение дел в религии, в политии, в образовании или науках, пока еще не найдено ничего, способного удовлетворить всех. Люди хвалят по большей части свое, снисходительны к своему, но едва ли кто не испытывает угрызений совести или не сознает опасности, в которой находится. А у других разве не видим мы одно только чудовищное? Не только все средства оказывались по большей части безуспешными, но хуже того, зло лишь возросло от самих лекарств. Стремясь взаимно преодолеть друг друга, секты не исчезают, а множатся. Враждебность, воинствуя, не уменьшается, а укореняется. Науки чем больше возрастают, тем больше запутываются.Так что раньше страдали от болезней, потом — от лекарств, а теперь — от того и другого, уже ни болезней своих, ни лекарств против них мы перенести не в силах.

33. Покажем на примерах, что все средства, доселе изобретенные, лишь усугубляют болезни.Среди наук, занимающих человеческий ум, медицине отведено не последнее место — посмотрим же, как она встала на ноги и какую пользу принесла!Древние знали одно только средство от болезней — благоразумную воздержанность, и когда позже в человеческую жизнь мало–помалу вошли сначала невинные утехи, а за ними и неумеренные страсти, не заставили себя ждать и самые разные болезни. Изысканные против них средства были поначалу незатейливы, однако на первых порах достаточны. Так и пошло:вместе с болезнями крепла врачебная наука, вместе с наукой — болезни,так что конца этому не видно. Ведь наука всеми доступными ей способами сопротивляется болезням, болезни же, в свою очередь — науке. Ибо, пользуя человеческое тело несметным множеством снадобий, врачебная наука одновременно будит и вызывает к жизни несметное множество таившихся в теле семян болезней (которые без ее помощи едва ли дали бы ростки). Да и сами люди, не в меру уверовав во всемогущество медицины, пускаются во все тяжкие и, став соблазнительной приманкой для сил преисподней, навлекают на свою голову такую лавину разных недугов, что в конце концов никакая медицина уже не в силах ей сопротивляться.Так что, по–видимому, разумнее всех поступают те, кто вовсе незнакомы с медициной и не прибегают к ее помощи,а чтобы избежать повода для знакомства с ней, остерегаются всякой невоздержанности.

34.Подобным же образом обстоит дело и с попытками упорядочить судебный обиход: здесь наплодилось столько законов и разных толкований этих законов, что судебная практика стала делом запутанным сверх всякой меры, сомнительным, рискованным и, в конечном итоге, первоначальный замысел был совершенно извращен. Отсюда следует, что, по–видимому, предпочтительнее было бы вовсе не ведать всех этих тонкостей, строя все исключительно на основе естественного права[234].В этом убеждают примеры общественного устройства у народов, не знающих просвещения, которые, хотя мы и почитаем их за варваров, улаживают все возникающие у них тяжбы справедливо и ко всеобщему благу, имея благодаря этому куда меньше ссор и ведя жизнь куда более спокойную.

35.То же можно сказать и о науке, постигающей мудрость, — о философии;она многолика, расчленена на тысячи тысяч мелких подразделений, исследующих вещи сколь угодно малые(ведь о вещах великих философия и по сей день ничего не знает);все в ней столь безнадежно запуталось в тернистых дебрях разных каверз, что кто бы ни попался в их сети, непременно будет захвачен этой круговертью (понятий ли, или фантастических построений — все равно).Так что едва ли не предпочтительнее было бы пребывать в полном неведении, нежели бесконечно метаться между бесчисленными взглядами и взамен света знания обрести лишь чад мнений.

36.Справедливость требует сказать то же и о занятиях религией, то есть о теологии, каковая являет собой неопределенный хаос разных мнений о Боге и о божественном, —все равно, сопоставляем ли мы между собой многочисленные религии, повсеместно видимые нами в мире, или же исследуем какую–нибудь одну, взятую отдельно от остальных. Ведь если мы хотим рассмотреть их все вместе — кто сочтет их все, а если каждую в отдельности — кто сумеет проникнуть в их сущность? Самые первобытные из них суть не что иное, как бездна тьмы, страшная не столько своей пустотой, сколько чудовищными представлениями о Боге и о божественном. И напротив, у религий, желающих казаться самыми развитыми и утонченными, теология разрывается между таким несметным множеством вопросов, сомнений, противоречий, бесконечных споров и тяжб, что никакого разума не хватит на постижение всех ее тонкостей, никакая совесть не переварит все ее мелочные каверзы (которых становится тем больше, чем больше в них углубляешься). Так что не без основания некоторые, разбив свой ум о бесчисленные утесы, изранив его в бесчисленных теснинах, пришли вот к какому мнению:лучше было бы вовсе не знать всех этих религий, погрязших в сварах и сведении счетов, предпочтя им молчаливую и тайную связь ума с Божеством.