1. Толмач сказал мне: «Ну, теперь я поведу тебя к самим философам, обязанность которых отыскивать средство к исправлению человеческих недостатков и указывать, в чем заключается истинная мудрость». Я сказал: «Даст Бог, тут, может быть, научимся чему–нибудь истинному». Он ответил: «Конечно, ибо это — такие люди, которые знают истину каждой вещи; им известно все, что небо делает и что ад в себе скрывает; они направляют человеческую жизнь к добродетели, они просвещают города и страны, они имеют друга в Боге и своею мудростью проникают в его тайны». — «Пойдем же к ним, — стал я просить, — пойдем, пожалуйста, поскорее». Когда он привел меня туда, я увидел множество старцев и дивное собрание их и испугался. Бион здесь спокойно сидел, Анахарсис прохаживался, Фалес летал, Гесиод пахал, Платон гонялся в воздухе за идеями, Гомер пел, Аристотель диспутировал, Пифагор молчал, Эпименид спал, Архимед двигал Землю, Солон писал законы, а Гален рецепты, Евклид мерил зал, Периандр распределял обязанности, Клеобул испытывал будущее, Пит — так воевал, Биант попрошайничал, Эпиктет служил, Сенека, сидя на грудах золота, восхвалял бедность, Сократ каждому говорил про себя, что он ничего не знает, Ксенофонт, напротив, каждого хотел научить всему, Диоген, выскакивая из бочки, бранил всех проходящих мимо него, Тимон всякого оскорблял, Демокрит над всем этим смеялся, Гераклит, наоборот, плакал, Зенон постился, Эпикур пировал, Анаксарх говорил, что все это — ничто, что это только так кажется[17]. Много было меньших философов, и каждый что–нибудь особенное доказывал, так что всего–то уж я и не запомнил, да и не хочется припоминать. Дивясь на это, я сказал: «Это и есть мудрецы, солнце света? Ай, ай, я ожидал иные вещи. Здесь орут, как мужики в кабаке, и каждый по–своему». Толмач возразил: «Ты безумный, ты не понимаешь тех таинств». Услышав, что это — таинства, я начал серьезно думать о них, а толмач стал мне объяснять их. В это время подошел к нам кто–то в философском одеянии (назвался Павлом Тарсийским[18]) и шепнул мне на ухо: «Если кто считает себя мудрым на этом свете, пусть станет глупым, чтобы сделаться мудрым. Мудрость этого света у Бога считается глупостью, ибо написано:Знает Бог мысли мудрых, что они суетны.Так как я заметил, что все, что видят мои глаза и мои уши слышат, согласуется с этими словами, то мне уже было этого довольно, и я сказал: «Пойдем куда–нибудь в другое место». Толмач мой назвал меня глупцом за то, что, намереваясь научиться чему–нибудь от мудрецов, ухожу от них. Но я молча шел дальше.

2. Вошли мы в какую–то аудиторию, где было множество людей с указками, молодых и старых, которые рисовали буквы, штрихи и пунктики; и если один написал или выговорил иначе, нежели другой, то его или осмеивали или ругали. Затем развешивали по стенам слова и болтали о них, которое к которому подходит, и т. д., складывали их, раскладывали, ставили одно возле другого различным способом. Удивляясь и не видя ничего другого, я сказал: «Это детские игрушки, пойдем в другое место»[19].

3. Тогда мы пришли в другие комнаты, где стояло много народа с кистями; они советовались о том, как возможно окрасить слова, написанные или выпущенные из уст на воздух, в зеленый, красный, черный, белый или какой кто хотел цвет. Я спросил, для чего бы это могло быть. Мне ответили, чтобы можно было слушателю так или иначе окрасить мозг. Я опять спросил: «К изображению правды или лжи пригодны эти красильные средства?» — «Как придется», — ответил он. «Здесь столько же фальши и лжи, сколько правды и пользы», — сказал я и ушел отсюда.

4. Пришли мы в другое место: здесь толпа каких–то проворных весельчаков, возивших на маленьких тележках слоги и отмеривавших их пядью, пляшущих и скачущих около этого. Удивился я, что бы это такое значило, а толмач сказал, что из всех искусств, которые происходят из букв, нет более остроумного и веселого, как это. «А что же это?» — спросил я. Толмач ответил: «Чего нельзя сделать простым употреблением слов, то можно сделать таким сложением их». Видя, что те, которые учатся этому складыванию, заглядывают в какие–то книги, посмотрел и я и прочитал: De culice; De passere; De Lesbia; De Priapo; De arte amandi; Metamorphoses; Encomia; Satyrae[20], короче — шутки, стихотворения, любовные истории и разного рода пошлость. Все это было как–то противно мне, в особенности когда я узнал, что все свое знание эти слогомерители выкладывали для восхваления того, кто им льстил; а того, кто не угодил им, со всех сторон осыпали всевозможными колкостями, таким образом это знание служило только или для лести, или для колкостей. Тогда поняв, что это страстные люди, я поспешил прочь от них.

5. Идя оттуда, мы попали в другое здание, где делали и продавали Perspicilla[21], и я полюбопытствовал, что это такое. Мне ответили, что это notiones secundae[22], кто имеет их, тот видит все не только с внешней стороны, но и внутри предмета; в особенности один другому мог смотреть в мозг и копаться в его уме. Многие приходили и покупали эти очки, а учителя учили, как нужно надевать их и как их направлять в ту сторону, куда нужно. Для этого были особенные учителя, которые и делали их, имея свои мастерские по углам; но не делали одинаковые: один делал большие, другой — маленькие, один — круглые, другой — угловатые, и каждый хвалил свои, зазывая покупателей; из–за этого страшно ссорились и бросались друг на друга. Иной покупал у того и у другого и все прилаживал себе к носу, иной выбирал только одни и нацеплял их себе. Некоторые говорили здесь, что все–таки не могут видеть так глубоко, другие уверяли, что видят, и указывали друг другу даже за мозг и за весь разум. Но никто из них не видел, что при первом же шаге они падали через камни и палки в ров (насчет этого я уже сказал, что ими всюду полно было). Я спросил: «Как же это они, видя все сквозь эти очки, не избегают этих препятствий?» Мне ответили, что не очки виноваты в том, если кто не умеет носить их. Мастера говорили, что недостаточно иметь диалектические очки, но что нужно вычистить глаза ясным коллирием[23]из физики и математики. Поэтому полагалось идти в другие аудитории и там изощрять свое зрение. Тогда шли один сюда, другой туда. Я обратился к своим проводникам: «Пойдем и мы», но этого не удалось мне сделать, прежде чем я по принуждениюВсеведане приобрел также несколько таких очков и не надел их. И показалось, что и вправду я вижу больше прежнего; иную вещь можно было видеть несколькими способами. Но я все время побуждал идти дальше, желая испытать, что это такое коллирий, о котором говорили здесь.

6. Пошли мы; и привели меня на какую–то площадь: посередине ее виднелось огромное развесистое дерево, на котором росли всевозможные плоды и всевозможные орехи (все в скорлупах); называли его «Природой». Около него стояла толпа философов, всматривавшихся в него и указывавших друг другу, как которые называются ветви, листья и плоды. Я сказал: «Слышу, что они учат называть эти вещи, но не вижу еще, чтобы они могли исследовать природу». Толмач ответил: «Это не каждый может, но посмотри на этих–то». И увидел я, что некоторые ломают ветви, снимают листья и плоды, а когда попадают на орех, грызут зубами, так что они трещат; но они уверяют, что это скорлупа ломается. Разбираясь в них, хвастались, что у них есть ядро, потихоньку указывали другим, но не всякому. Посмотрев между тем повнимательнее на них, я увидел, что они имели только расплющенную и раздавленную кожу и кору, а самая твердая оболочка, в которой плотно лежало ядро, была еще цела. Видя здесь только глупое хвастовство и бесполезное усилие (я ведь видел, как некоторые и глаза свои повысмотрели и зубы повыломали), я выразил желание пойти в другое место.

7. Таким образом, мы пошли опять в какой–то зал и здесь опять увидели господ философов. Перед ними были коровы, ослы, волки, гады и разного рода звери, птицы, пресмыкающиеся, также деревья, камни, вода, огонь; все это имея перед собой, философы вели споры о том, как бы у каждого из этих произведений отнять то, что отличает его от других, дабы таким образом сделать всех их похожими друг на друга. И они снимали со всего этого сначала форму, затем материю, наконец, все случайные признаки, пока не оставалось чистоеСущее.Затем опять спорили — суть ли все эти вещи одно и то же? Все ли хороши, и все ли на самом деле то, что они суть? Много подобных вопросов задавали они друг другу. Некоторые из смотревших на них с удивлением стали рассказывать, какой, значит, высоты достиг человеческий разум, если он может и умеет понять всю сущность и совлечь телесность со всех телесных вещей; даже и я начал находить удовольствие в этих тонкостях. Но вдруг кто–то[24], встав, заявил, что это — одни только фантазии, годные для того, чтобы бросить их. Некоторых он увлек за собой, а иные восставали, называя первых еретиками за то, что они желали отделить от философии наивысшее знание и как бы обезглавить науку. Наслушавшись этих споров, я ушел оттуда.

8. Продолжая идти все дальше, мы очутились среди каких–то лиц, находившихся в зале, полном цифр, и в этих цифрах они разбирались. Некоторые, взяв из кучи эти цифры, раскладывали их, другие же, захватив пригоршней, раскладывали на кучки, третьи опять из этих куч брали часть и сыпали отдельно, четвертые снова делали то же и разносили, так что я удивился такому занятию их. Они между тем рассказывали, что во всей философии нет более чистого знания, чем это, что здесь ничего не может недоставать, ничего не может пропасть или прибавиться. «Для чего же это знание?» — спросил я. Они, удивившись моей глупости, тотчас один перед другим начали рассказывать мне чудеса. Один обещался рассказать мне, сколько гусей летает в стаде, не считая их; другой — во сколько часов вытечет вода из цистерны через пять труб; третий обещался мне сказать, сколько грошей у меня в кошельке, не глядя туда, и т. д., до тех пор, пока не нашелся один, который порешил привести в известность количество морского песка и написал об этом книгу[25]. Другой, по его примеру (но желая доказать с большей точностью), привел в известность количество летающих на солнце пылинок[26]. Я испугался, а они, желая помочь моему пониманию, указали свои правила (trium, societatis, alligationis, falsi)[27], которые я не совсем понял. Когда же проводники хотели вести меня к самому последнему, которое называется algebra, или cossa[28], и я увидел там кучи каких–то столь странных каракулек, что у меня чуть не сделалось головокружение, я, закрыв глаза, попросил увести себя оттуда.

9. Тогда мы пришли в другую аудиторию, над входом в которую было написано: ’Όύδεΐς αγεωμέτρητος έισίω»[29]. Остановившись, я спросил: «Можно ли нам войти туда, раз пускают только геометров?» — «Иди», — сказалВсевед.Вошли. Здесь было множество таких людей, которые рисовали линии, извилины, кресты, круги, квадраты, точки, каждый тихо сам для себя. Затем один подходил к другому и показывал, что нарисовал; иной доказывал, что нужно иначе и что тогда будет лучше; потом происходила ссора между ними. Если кто–нибудь находил какую–нибудь новую линию или извилину, то испускал крик радости и, созывая других, показывал ее им; те в свою очередь шептались, показывали пальцем и качали головой; затем каждый бежал в свой угол, чтобы сделать то же и для себя; одному это удавалось, другому нет. Итак, вся эта зала была исчерчена линиями по полу, по стенам, по потолку; никому не позволялось ни наступать, ни дотрагиваться до них.

10. Которые между ними были самые ученые, тех пускали в середину, с большим усилием они чего–то искали, на что все другие, как я заметил, смотрели с разинутыми ртами, и много было разговора о том, что это было бы удивительнейшей тонкостью всего света; если бы оно нашлось, то ничто уже больше не было бы невозможным. Желая узнать, что это такое, я подошел и увидел, что они среди себя имеют круг, о котором и был вопрос, а именно: как из него можно сделать квадрат. И так как это оказывалось работой неисполнимой, то все разошлись, поручив друг другу, чтобы каждый подумал об этом.

Тогда, спустя немного времени, вдруг вскочил какой–то с криком: «Имею, имею, тайна открыта, имею!» Все окружили его, спеша посмотреть и выразить удивление. Он же, вынесши огромную книгу in folio, указал на нее[30]. Раздались голоса и крики, как бывает после победы. Но скоро другой[31]положил конец этим крикам радости, закричав сколь можно громким голосом, чтобы не давали обманывать себя, что квадрата нет, и, поставив книгу еще больших размеров, все мнимые квадраты своего предшественника снова обратил в круг, старательно проводя ту мысль, что то, из–за чего старался другой, человеку невозможно исполнить. И все понурили головы и возвратились к своим линиям и каракулям.

11. Тогда мы пришли в другой зал, где продавали персты, пяди, локти, сажени, весы, меры, аршины, сосуды, перми (20 фут.) и подобные предметы; зал полон был людей, меривших и взвешивавших. Некоторые мерили самый этот зал, и каждый почти мерил иначе; таким образом, они не согласовывались и начинали снова мерить. Иные мерили тень в длину, ширину, толщину, иные клали ее на весы. Короче, говорили, что ничего нет на свете, да и вне света, чего бы они не могли измерить. Но я, немного посмотрев на это ремесло, убедился, что здесь больше хвастовства, чем пользы. Поэтому, покачав головой, я ушел отсюда.

12. Пришли мы тогда в другую комнату, где я услышал музыку и пение, шум и звон различных инструментов; некоторые стояли около них, и сверху, и снизу, и по сторонам, смотрели и наставляли ухо, желая исследовать, что это, где, куда и откуда звучит, как и почему, что с чем созвучно. Некоторые говорили, что они знают это, и плясали, крича, что это что–то божественное и тайна над тайнами; поэтому они с большим увлечением и с поскакиванием разбирали, складывали и перекладывали все. Но к этому только один из тысячи был способен, другие же только глядели. Если кто из последних хотел приложить свои руки, то у него скрипело и пищало, как и у меня. Таким образом, видя, что некоторые довольно благоразумные, как казалось, люди считают это за детскую игру и потерю времени, я ушел оттуда[32].

13. ОтсюдаВсеведповел меня по лестнице на какую–то галерею, где я увидел кучи людей, делающих лестницы и приставляющих их к облакам, хватающих звезды и приготовляющих для них веревки, масштабы, гири, циркули и меряющих путь бега их. Некоторые, усевшись, писали об этом правила, вымеряя, куда, где и как которые из них могут сойтись или разойтись. Удивился я смелости людей, которые решаются проникнуть даже до неба и диктовать порядок звездам. Так как мне понравилось это славное искусство, то скоро и я начал делать то же самое. Но, позанявшись этим, я ясно увидел, что звезды танцевали иначе, нежели им подыгрывали. И они, лично в этом убедившись, сваливали вину на anomalitatem coeli[33]. Тем не менее они все равно упрямо пытались предписать порядок звездам, даже меняли их местами, стягивали некоторые на землю или поднимали землю до звезд; короче, так или иначе они выдумывали гипотезы, а не хотели ничего совершенного.

14. Некоторые не лезли больше туда, но, смотря на звезды только снизу, обращали внимание лишь на то, что которая приуготовляет, и, приведя в порядок тригоны, квадрили, секстили, конъюнкции, оппозиции и другие аспекты[34], объявляли будущее или публично всему свету или тихонько отдельным лицам их счастье и несчастье, предсказывали рождение и произносили другого рода пророчества, писали предсказания о погоде и пускали их в обращение среди людей. От этого нередко у людей происходила боязнь и страх, нередко — среди немногих только веселость, иные ничего не боялись, бросали в сторону написанное, насмехались над звездогаданием, говоря, что они и без пророчества могут достаточно наесться, напиться, выспаться. Но мне казалось, что нельзя доверять такому одностороннему рассуждению, если только это знание само по себе истинно; но чем более я смотрел на него, тем менее видел в нем истинного; если одно пророчество сбывалось, зато не исполнялось пять. Тогда поняв, что таким–то образом и без звезд гадать нетрудно, когда каждого за верное предсказание хвалят, а за ошибку извиняют, я счел за глупость возиться с этим делом.

15. Повели тогда меня на другую площадь, где я увидел новую вещь. Здесь стояло немало людей с какими–то кривыми, согнутыми трубами, один конец которых придвинули себе к глазам, а другой поставили за спиной около плеч. Когда я спросил, что бы это такое было, толмач ответил, что это — очки (perspicille), через которые они смотрят на то, что находится за спиной. Ибо кто хочет быть человеком, тот должен видеть не только то, что лежит около ног, но и смотреть на то, что уже прошло и находится за спиной, для того, чтобы научиться из минувшего настоящему и будущему. Считая это за новую для себя вещь (перед тем я не знал, конечно, чтобы могли быть такие очки), я попросил одного, чтобы разрешил мне посмотреть немножко через эти очки, и — о ужасная вещь!

Сквозь каждые видно было иначе и иначе. Сквозь одни вещь казалась далеко, сквозь другие та же вещь казалась близко, сквозь одни — один цвет, сквозь другие — другой, а сквозь третьи не видно было совсем, так что я пришел к тому убеждению, что здесь нельзя ни на что понадеяться, чтобы было именно так, как показывают очки; но как которые очки устроены, так предмет и представляется глазам. Я видел, что каждый из них верит своей подзорной трубе; поэтому о многом они спорили довольно злобно. Мне это не понравилось.

16. Когда повели меня в другое место, то я спросил, скоро ли этим ученым будет конец. Мне даже тошно стало путаться среди них. «Лучшее осталось еще», — сказалВсевед.Вошли мы в какой–то зал, который был полон изображений, с одной стороны, прекрасных и очень милых, с другой — мерзостных и безобразных, около них ходили философы, не только смотря на них, но и прибавляя, что могли прибавить красками, одним к красоте, другим к безобразности. Я спросил, что это такое, а толмач ответил: «Разве не видишь надпись на лбах?» — и, проведя меня туда, указал мне эти надписи: Fortitudo, Temperantia, Justitia, Concordia, Regnum и пр., с другой стороны — Superbia, Gula, Libido, Discordia, Tyrannis[35]и пр. Философы просили и напоминали всем приходящим, чтобы любили эти прекрасные изображения, а безобразные ненавидели, расточая сколь возможно похвалы одним, ругая и браня сколь возможно другие. Это мне понравилось, и я сказал: «Ну, наконец–то, здесь я нашел людей, которые сделают что–нибудь достойное своего поколения». Между тем я заметил, что эти милые напоминатели сами–то к прекрасным изображениям льнули ничуть не больше, чем к другим, и последних ничуть не больше избегали, чем первых; немало и очень охотно проявляли они свои заботы около безобразного, а другие, глядя на это, поступали так же и с этими чудовищами устраивали игры и забавы. Тогда я с гневом сказал: «Здесь я вижу, что люди (как выразился волк Эзопа) одно говорят, а другое делают: что хвалят устами, от того удаляется мысль их, и что хулят языком — к тому льнет сердце их». — «А ты что же, ангелов между людьми ищешь? — сказал сердито толмач. — В таком случае что же тебе понравится? — Везде ведь найдешь недостатки». Тогда я замолчал и поник головой; в особенности видя, что и другие все, которые поняли, что я рассматриваю их, с презрением на меня посмотрели. Махнув рукою на них, я вышел вон отсюда.