1. Под конец повели меня еще в одну просторную аудиторию, где я видел знаменитых людей более, чем где–либо. Эти имели на стенах раскрашенные срубы, заборы, перегородки, загородки, ограды и притворы, в которых были проделаны опять те или иные промежутки, дыры, двери и ворота с затворами и замками и разными к ним ключами, петлями и крюками. Показывая на все это друг другу, они рассчитывали, где и как можно или нельзя перейти. Я спросил, что это они делают. Мне ответили, что они отыскивают способ, каким бы родом каждый, живя на свете, мог оставаться при своем, а также и перевести с другого на себя что–нибудь, не нарушая при этом порядка и мира. Я сказал: «Это хорошая вещь», — но когда еще немножко посмотрел, мне она стала противна.

2. А прежде всего потому, что в эти загородки, как я заметил, ни душа, ни мысль, ни тело человека не запирается, а только имущество, вещь случайная при человеке, ради которой, как мне казалось, не стоило трудиться.

3. При этом я видел, что все это основано для прихоти некоторых лиц и что если кому–нибудь пришло в голову установить то или другое, как правило, так и другие сохраняли это, или же, как я заметил, некоторые люди то делали, то разрушали эти заборы и проходы сообразно своей воле; поэтому здесь много было противоречий, об устранении или согласовании которых иные, очень умные, должны были ломать голову. Я удивлялся, что они потели и напрягали свои силы над такими пустяками, из которых иной едва ли может случиться один раз в тысячу лет и при этом не имеет никакого значения; они же делали это с немалой гордостью. Чем больше кто из них умел разрушить преград, сделать кое–где отверстие и снова его уничтожить, тем больше тот нравился себе и тем больше и иные удивлялись ему. Но другие (проявляя при этом ум) вступали с ним в спор, доказывая, что так, а не иначе должно строить или загораживать; поэтому были споры и разногласия между ними, и, расходившись во взглядах, один рисовал одно так, другой иначе, каждый привлекал к себе зрителей. Насмотревшись на эти забавы и покачав головой, я сказал: «Поспешим отсюда прочь, мне скучно стало здесь». Толмач с гневом спросил меня: «Тебе и на том свете все так же будет нравиться? И самым благородным вещам ты, шаткого ума человек, находишь порицание».Вездесущответил ему: «Мне кажется, что его мысль занята религиозностью; поведем его туда; может быть, он там найдет что–нибудь по своему вкусу».