1. До сих пор я рассказывал об общих всем христианам чертах. Увидя потом между ними так же, как и в свете, различие призваний, я захотел посмотреть, кто как соблюдает свое место. Опять нашел я такой благородный во всем порядок, что мне даже стало приятно, но всего обстоятельно я уже не стану перечислять, коснусь вкратце только кое–чего.

2. Я видел, что супружество их не многим разнится от девства, потому что у них как в желаниях, так и в заботах есть мера. Вместо стальных оков, о которых прежде упоминал я, здесь я видел золотое кольцо, вместо старания оторваться друг от друга — радостное соединение тела и сердец. Если и замечалась трудность в соблюдении их устава, то это вознаграждалось расширением в них Царства Божия.

3. Кому выпадало на долю возвыситься над другими и называться господином, тот относился к доверенным ему подданным так, как это в обычае у родителей по отношению к детям: с любовью и заботой; любо было смотреть на это. И многие, складывая руки, возносили молитвы к Богу за такого господина. С другой стороны, кто был под властью другого, старался не только на словах, но и на деле быть подданным, почитая Бога тем, что проявлял всевозможную вежливость и внимание и на деле, и в мыслях к тому, кого Бог поставил над ним, какого бы он ни был нрава.

4. Продолжая ходить между ними, я увидел немало людей ученых, которые, в противоположность обычаям света, насколько превосходили других знанием, настолько и смирением; и были они сама мягкость и ласковость. С одним из них, о котором было мнение, что нет ничего во всех человеческих знаниях, что было бы сокрыто для него, мне пришлось разговаривать, но держал он себя, как самый простой человек, вздыхая над своей глупостью и незнанием. Знание языков у них в малой цене, если к этому не присоединяется знание мудрости. Ибо языки будто бы не дают мудрости, а только служат для того, чтобы можно было разговаривать с другими жителями земли, с живыми или мертвыми, а потому не тот ученый, кто может говорить на многих языках, а тот, кто умеет говорить полезные вещи[77]. Полезные же вещи они называют делами Божиими, познанию которых несколько помогают науки и искусства, но истинный кладезь всех познаний — Священное писание, а учитель — Дух святой, цель же всего — Христос. Поэтому все они со своей наукой направлялись ко Христу как к средоточию всего; если видели что–либо помехой для движения ко Христу, то отвергали это, хотя бы оно было верхом остроумия. По обстоятельствам смотря, они читают разнообразные светские книги, но усиленно ценят только избраннейшие, везде стараясь, чтобы светские речи и считались светскими. Они сами тоже пишут книги, но не для распространения своего имени, а в надежде, что будут в состоянии поделиться с ближним чем–нибудь полезным, чем–нибудь помочь для общего блага, защитить от зла.

5. Священников и проповедников я видел здесь определенное число, по мере надобности церкви, всех в простеньком одеянии, с кроткими и любезными манерами как между собой, так и по отношению к другим. Время они проводили больше с Богом, чем с людьми, в молитве, чтении и размышлении; оставшееся время они употребляли на учение других в общем собрании или частным образом. Слушатели уверяли меня, да я и сам испытал, что проповедь их никогда не слушается без внутреннего движения сердца и совести, потому что из их уст льется чарующее могущество Божьего красноречия. Я видел и радостные и скорбные слезы слушателей, когда говорилось о милосердии Божием или о людской неблагодарности; так это делается у них серьезно, с оживлением и искренностью. Они считали бы постыдным для себя учить чему–то другому, причем чего не показали бы прежде всего на себе, так что когда и молчат они, есть чему поучиться у них. Подошел я к одному из них, желая с ним побеседовать. Это был человек с почтительной сединой; в лице его просвечивало что–то божественное. Когда он со мной говорил, то речь его была полна какой–то приветливой строгости, и по всему заметно было, что он Божий посланник: так он ни в чем не напоминал мира. Когда я, по нашим обычаям, хотел его почтить титулом, он не позволил, назвав это светскими пустяками; ему довольно титула и чести, если я назову его слугой Божиим, а если мне нравится — отцом своим. Когда он давал мне благословение, то не знаю, какую–то негу и в сердце возникающую радость чувствовал я; и я поистине понял, что настоящая теология — нечто более могущественное и трогательное, чем вообще принято думать. Я покраснел даже, вспомнив напыщенность некоторых наших священников, гордость, жадность, взаимные распри, недоброжелательство и ненависть, пьянство и вообще плотскость; слова их так далеки от поступков, что кажется, будто ради шутки говорят они о добродетелях и христианской жизни. По правде сказать, мне нравились эти мужи ревностного духа, кроткого тела, любители небесных вещей, не замечающие земных, бдительные над стадом, позабывшие о себе, трезвые в вине, упоенные духом, простые на словах, богатые в делах; каждый из них старался быть первым в работе, последним в хвастовстве; одним словом, поступками, словами и всеми помыслами они старались к усовершенствованию и очищению душ своих собратьев.