«Вселенский совет» был начат не позднее 1645 г. (см. «Предвестник всеобщей мудрости», общее примем.). «Пансофия» и некоторые другие его части (как «Реальный пансофический лексикон») остались незавершенными и не были напечатаны при жизни Коменского. Впервые полностью издан в 1966 г. в Праге (см. об этом издании ниже). Фундаментальные исследования по главному труду Коменского — Ρορelονα Jirina. Jana Amose Komenskeho Cesta k vsenaprave. Statni pedagogicke nakladatelstvi. Praha, 1958;Schurr Johannes.Comenius. Eine Einführung in die Consultatio Catholica. Passavia Universitätsverlag, 1981.

Педагогика Яна Амоса неотделима от философии, в которой центральное место у него занимает в свою очередь педагогика в широком смысле приведения человека к его подлинной сущности. Глобальная критика существующей системы знания и всего традиционного порядка вещей, расчистка позиции для нового человеческого субъекта и обеспечение его всей полнотой божественного и человеческого знания с тем, чтобы он мог отныне непоколебимо и прочно удерживать за собой позицию носителя истины посреди сущего — такие задачи ставила перед собой мысль Нового времени (Френсис Бэкон, Декарт, Спиноза). Те же цели были содержанием главной философской идеи Коменского, идеи всеобщности, вселенскости, «кафоличности». Она нацеливала на охват, учет, познание и применение всей полноты материальной духовной действительности без исключения чего бы то ни было даже в возможности; на собирание всеобъемлющего человеческого субъекта, воплощающего в себе такую полноту человечности, при которой он мог бы уже не опасаться непредвиденных колебаний и изменений своего существа; на такую деятельную полноту интуиций, познаний и умений («искусств») совершенного субъекта перед лицом совокупности мира, когда субъект мог бы неостановимо восстанавливать себя в опоре на истину и в качестве ее носителя. Таков был смысл пансофического девиза «всё,все, всячески».Гарантом грандиозного проекта самоустроения человека в мире выступала вера в доброго Творца и в достоверность уготованного Им человеку спасения. В педагогике решающей задачей было вырвать человека из ограниченного круга каждодневных восприятий, поставить его во всеоружии его сил и способностей перед совокупностью бытия, дать ему возможность во что бы то ни стало уловить цельный, безущербный образ мира. Характерно, что в середине 1640–х гг., в расцвете своей педагогической деятельности, когда его «Дверь вещей» переводилась и принималась в качестве учебника во многих странах и от него жадно ждали новых подобных работ, Коменский, рискуя не оправдать возлагавшихся на него надежд, вынашивает замыслы, размах которых виден только ему самому. 18/28.9.1644 г. он пишет Г. Хоттону, тоже требовавшему новых учебников: «Мне очень хорошо известно, что моих сочинений терпеливо ждут, но кто больше стремится к их совершенству, чем я? На двух моих плечах лежит тяжелый груз. О, если бы только Богу заблагорассудилось те же мысли внушить кому–нибудь другому, те же намерения посеять в какой–либо другой душе! Если бы я больше мог или меньше хотел! А пока, чем дальше я продвигаюсь, тем дальше мне дано видеть, и я уже не могу не стремиться к этому более далекому, более совершенному, лучшему. Поэтому прежнее, менее совершенное, мне уже не нравится, и приходится тысячекратно улучшать и исправлять себя… Возможности действовать иначе я для себя не вижу. Что из всего этого получится? Бог знает. Я решился вступить на путь, который указан мне все более ярким мерцанием божественного света… Ты, наверное, поймешь, что я задумываюсь о более крупных задачах, чем «Преддверия», «Введения», «Словари» и подобные инструменты для обучения детей…Когда я стремлюсь осуществить что–то обособленное, я повсюду натыкаюсь на сомнения. Поэтому я лучше займусь всеобъемлющими задачами и позднее будут разрабатывать частности, по мере того как они дают о себе знать»(курсив наш. —В. Б.).Между «частным» и «всем» для Коменского проходило не количественное, а качественное различие: только обозрение «всего» впервые давало ясность понимания бытия и надежную точку опоры для воли и действия, тогда как всякое частное познание и усилие могло оказаться злом. К началу 1645 г. новые замыслы Коменского оформились в план создания всеобъемлющего просветительского труда, обращенного ко всему человеческому роду. 8/18,4, 1645 г. он пишет своему покровителю и меценату Людовику Де Гееру о новых рабочих планах: «Дела, если Богу будет угодно, воспоследуют, хотя и не так скоро, как хотелось бы людям, настаивающим на ускорении работы. Пока нет ни одной души, которая понимала бы, о каких задачах здесь идет речь. Я сам раньше не понимал подлинного основания этого труда, воздвигаемого Богом. Но день ото дня мне удается лучше рассмотреть его, и в конце концов я вижу то, что превосходит самые смелые надежды… Впрочем, я, как всегда, жалуюсь на свою медлительность: если кому–то дано буквально выплевывать книгу за книгой, то не мне. Зато мне дано … желание писать произведения, которым суждена долгая жизнь… В мире совершаются дивные перемены, все готовится к новому рождению… Бог крушит у племен и народов все, что ему неугодно, чтобы уготовить путь к лучшему. Пусть крушит; не будем только выбрасывать имеющийся у нас строительный материал на груду развалин. Наступит время, когда после расчистки завалов обнаружится разровненная площадка для новостройки. Тогда подойдет наконец пора и нам выступить из нашего укрытия и вынести на свет то, что послужит всеобщей радости… Труд, над которым я работаю, носит название «Вселенский совет об исправлении человеческих дел, обращенный к роду человеческому, прежде всего к ученым Европы». В этом труде «Пансофия» стала одной седьмой частью, равно как и «Панпедия», т. е. книга о всеобщем воспитании умов». За одиннадцатилетие, с 1645 по 1656 г., Коменскому, несмотря на огромную занятость, удалось в общих чертах завершить «Вселенский совет». Он ждал прекращения войны в Германии и между Скандинавскими странами, чтобы с наступлением мира предложить наконец истомленной распрями и жаждущей покоя Европе свой проект. В 1656 г. Коменский предполагал выступить с идеями «Вселенского совета» на всеевропейском соборе протестантских вероисповеданий, который предполагалось провести под эгидой Кромвеля; собор не состоялся. Лишь на мирном конгрессе европейских стран в Бреде в 1667 г. он получил возможность, выступив перед собравшимися дипломатами, непосредственно изложить власть имущим Европы свои замыслы. Он пользовался к тому времени огромной известностью и был действительно услышан, однако больше в аспекте сделанных им чисто политических предостережений и предсказаний (турецкая опасность, перспектива новой большой войны, призыв к императору и папе осуществлять справедливость и не противиться реформе всей церкви).

В конечном итоге надежды на сильных мира сего обманули Коменского так же, как не осуществились его мечты о совместной работе лучших ученых вселенной над пансофией. Среди друзей коллег «Вселенский совет» встретил еще больше непонимания, чем в свое время «Предвестник всемудрости». Сэмюэль Гартлиб упрекал Коменского в медлительности, в задержке работы над школьными учебниками и над «Пансофией» в ее первоначальном варианте. Старый сотрудник Коменского в деле реформы школьного образования шотландский священник Джон Дьюри писал Де Гееру: «Коменский … никогда бы ничего не сделал, если бы ему предоставили выбирать предметы своих занятий по его собственной прихоти: его наклонности влекут его к непрестанной смене занятий без доведения чего бы то ни было до конца, а это — очень тяжкий род безумия»(Görans son S.Comenius och Sverige, 1642–1648. Lychnos, 1957–1958; Uppsala, 1958, p. 131). К концу жизни Коменский остался почти без научных помощников. Самый тяжелый удар по «Вселенскому совету» и перспективам его полного издания нанес еще один бывший друг Коменского гронингенский богослов Самуил Маресий (1593–1673). Как упоминалось, уже к 1656 г. «Вселенский совет» существовал, в основном в том виде, который известен нам сейчас. Коменскому удалось спасти его почти весь от пожара в Лешно 1656 г. По–видимому, в следующем 1657 г., в Амстердаме (о трудностях с датировкой см. «Светочи Европы…», примеч. 20) Коменский напечатал «Вселенский совет» в следующем составе: полные тексты «Предисловия к европейцам», «Пангерсии», «Панавгии» и отрывки из «Пансофии», «Панортосии» и «Паннутесии» (экземпляр книги находится в университетской библиотеке в Праге). Через десять лет первые три части «Совета» были переизданы (Амстердам, 1667). В 1669 г. Маресий, знакомый также и со всем сочинением по показанной ему рукописи, публично выступил с жестокими нападками на «Вселенский совет», обнаружив там, с одной стороны, хилиазм, т. е. учение о надвигающемся царстве Христове на земле, а с другой, «вредоносные политические тенденции», способствующие революции. Помимо этих пороков Маресий находил во «Вселенском свете» и некоторое сродство с Кампанеллой, а следовательно, близость к католикам, и «атеизм», выражающийся в терпимости к христианам всех конфессий, и язычество (даже в приставке «Пан–егерсия», «Пан–авгия» ему послышалось имя языческого бога Пана), и фанатизм, и визионерство, и одержимость. В письме Микулашу Драбику 14.1.1669 г. Коменский говорил, что ему требуется лишь несколько месяцев жизни, чтобы завершить «Пансофию». Теперь вместо этого он вынужден был публично отвечать Маресию на его обвинения (О рвении без знания и любви, братское увещание Я. А. Коменского к Самуилу Маресию ради уменьшения ненависти и увеличения благосклонности Амстердам, 1669; Продолжение братского увещевания о смирении рвения любовью… Яна Амоса Коменского к Самуилу Маресию. Амстердам, 1670; §§ 39–128 этого сочинения представляют собой автобиографию Коменского). Из разъяснений Коменского, как и из содержания соответствующих глав «Вселенского совета», ясно, что он понимал разницу между фанатическим хилиазмом, поджидающим наступления Царства Божия к определенному историческому сроку, и библейским эсхатологизмом, т. е. деятельной надеждой на всегда возможное, однако не очерченное конкретными историческими сроками осуществление всего, что предопределено божественным участием в человеке и его истории. Такой эсхатологизм свойствен многим мыслителям, в нем нет ничего еретического или сектантского. Что касается «революционаризма» Коменского, то, конечно, предлагавшиеся им реформы шли несравненно дальше того, что было достигнуто революциями его эпохи (взять хотя бы его идею полной отмены социального разделения в школах или участия всех граждан без исключения в управлении «человеческими делами»), однако Коменский предусматривал только духовный и мирный путь преобразований. Как бы ни был прав Коменский в своем споре с Маресием, «обличения» последнего прозвучали в унисон с сильной тогда в Голландии антихилиастической настроенностью, и, несмотря на усилия друзей Коменского и его сына Данииля, полное издание «Вселенского совета» оказалось невозможным. В 1680 г. в количестве 100 экземпляров вышли отрывки из «Пансофии»; в 1702 г. в Галле в составе «Истории чешских братьев» вышло предисловие к «Вселенскому совету» и его первая часть, «Панегерсия». Посеянные Маресием предубеждения против Коменского оказались настолько велики, что статья о последнем в «Историческом и критическом словаре» Пьера Бейля (Роттердам, 1697) состоит большей частью из обвинений в научной и нравственной недоброкачественности, в смешной помпезности и шарлатанстве. Но в конце XVIII в. И. Г. Гердер («Письма для поощрения гуманизма». 5–е собрание. Рига, 1795) называет Коменского «другом человечества» и пишет: «Почему именно самые миролюбивые, самые добрые души, Эразм, Гроций, Коменский, Лейбниц, испытали так много черной неблагодарности от своих современников? Причину легко найти: они не имели партийных пристрастий, тогда как те (их ненавистники) представляли одержимые предрассудками борющиеся партии. Этим последним невежество, корысть, нелепая привычка, уязвленная гордыня или десять других фурий вложили в руки оружие распри или кинжал клеветы; первые мирно боролись со щитом истины и добра. Золотой щит истины добра не гибнет; борцы могут лично пасть, но их победа растет, и она бессмертна» (письмо 62, конец; ср. письмо 57). В XIX в. приходит полное признание Коменского как великого педагога (хотя, например, Песталоцци еще мог считать, что Коменский отправляется от механического принципа наглядности и попадает вместе со своими учениками в «рисованный мир»). В берлинских чтениях по истории в системе педагогики (1884 и 1894) Вильгельм Дильтей назвал Коменского «возможно, величайшим педагогическим умом, какой производила Европа»(Dilthey W.Gesammelte Schriften. Bd. XI. Stuttgart; Göttingen, 1961, s. 169; Bd. IX, s. 160). К началу XX в. основные педагогические сочинения Коменского были переведены на многие языки мира, в том числе на русский. Что касается «Вселенского совета об исправлении человеческих дел», то с легкой руки Пьера Бейля это огромное сочинение многими (такое мнение можно найти в нескольких старых энциклопедиях) считалось существующим только в планах, фантазией Коменского. Лишь в середине 1930–х гг. после упорных поисков Дмитрию Чижевскому удалось в библиотеке детского приюта города Галле обнаружить основной корпус «Вселенского совета». Он был полностью опубликован Чехословацкой академией наук (Iohannis Amos Comenii de rerum humanarum emendatione consultatio catholica. Editio princeps. T. I. Panegersiam, Panaugiam, Pansophiam continens. Pragae, 1966. — 776 p.; T. II, Pampaediam, Panglottiam, Panorthosiam, Pannuthesiam necnon Lexicon reale pansophicum continens. Pragae, 1966. — 719 р.).Общий объем двухтомника — 175 авторских листов. Всесторонний историко–культурный и философский анализ этого огромного труда еще не осуществлен (см. о нем доклад:Лордкипанидзе Д. О.Значение «Общего совета об исправлении дел человеческих» Я. А. Коменского для социалистической педагогики // Лордкипанидзе Д. О. Ян Амос Коменский. 1592–1670. Μ., 1970, с. 379–392), однако исследователи подчеркивают, что «Вселенский совет» — важнейшее (в том числе и по личному признанию Коменского) произведение чешского мыслителя (см.:Patoсka J.Epilogus // I. A. Comenii … consultatio…, T. II, p. 685) и что оно сыграло бы свою историческую роль, если бы было известно европейской общественности. Отмечается, что в своем первопроходческом труде Каменский среди прочего предвосхитил идеи таких международных организаций, как ООН и ЮНЕСКО. Постоянный международный суд справедливости, Всемирный совет церквей, экуменическое движение, а также многие современные реформы во всех аспектах человеческого общежития(Spinka Μ.Introduction // Comenius J. A. The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972, p. IX).

Коменский строит сложный синтез, в который входят сенсуализм и эмпиризм Бэкона, неоплатонизм Николая Кузанского и Кампанеллы, позднесхоластический аристотелизм Суареса, элементы картезианского обоснования субъекта. Этот синтез хорошо «работает» в качестве теоретической базы для той педагогической и социальной практики, к которой стремится Коменский. Там, где он предпринимает разработку отдельных философских проблем (например, в теории «мира возможности», развивающей теорию творящего posse — «могу» Николая Кузанского, или в истолковании платоновского учения об идеях, см. «Пансофии ступень первая» 9 слл.), он достигает нетривиальных результатов, обеспечивающих за ним прочное место в истории развития философских концепций. Коменский избегает при этом и догматизма, и зависимости от «авторитетов», и «умножения мысленных сущностей», не утрачивая живого контакта с умопостигаемой реальностью, в чем ему неизменно помогает энергия, пластичность и образная сила его языка.