Прижизненно выходил дважды: в г. Лешно в 1631 г. (Labyrint Sweta а Lusthauz Srdce, to gest Swetle Wymalowänj, kterak w tom Swete, a wecech geho wssechnech, nie nenj nez Matenj a Motanj, Kolotanj a Lopotowanj, Mamenj a Ssalba, Bjda a Tesknost a naposledy Omrzenj wsseho a zauffanj: Ale kdoz doma w srdcy swem sede, s gedinym Panem Bohem se vzawjra, ten sam к prawemu a plnemu mysli vpokogeni a radosti ze prichazy) и — с добавлением гл. IX, §§ 12, 15–16 — в Амстердаме в 1663 г. Это выдающееся произведение чешской литературы продолжает переиздаваться, переведено на немецкий, английский, польский, шведский, другие языки. Здесь «Лабиринт света» дается в переводе Н. П. Степанова (СПб., 1904) с нашей (В. Б.) сверкой и исправлениями по фототипическому воспроизведению чешского издания 1631 г. в кн.:Comenius J. A.The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972.

Символ лабиринта, проходящий по всем педагогическим и многим другим произведениям Яна Амоса, был близок мыслителям его эпохи (см.:Носке Е. R.Die Welt als Labyrinth. Hamburg, 1957), когда единство церковного авторитета разрушалось бесповоротно, а с изобретением книгопечатания каждый читающий человек оказался окружен лесом противоречивых мнений, проектов и призывов, среди которых приходилось ориентироваться на свой страх и риск. В аллегории «Исправление афинской обветшалой ткани Паллады» (издана в составе анонимной «Славы розенкрейцеров…», Кассель, 1615) божественно прекрасный Филомат (Любитель учености), взобравшись на высокую башню, пытается разобраться в устройстве Критского лабиринта. Так же путешественник Коменского взбирается на высокую башню, озирая мир. И если его старания освоиться в мире скоро кончаются отчаянием и бегством, то сам автор «Лабиринта света и рая сердца» посвятил жизнь тому, чтобы блуждания людей по лабиринту мира не кончались трагически. Воспитание, понятое как выведение молодежи из лабиринта вещей (e–ducatio как «выведение–из»), стало задачей Коменского–педагога (Schaller К. Die Padagogik des J. A. Comenius und die Anfange des pädagogischen Realismus im 17. Jahrhundert. Heidelberg. 1962, S. 166–169; cp.: Blekastad M. Comenius. Versuch eines Umrisses von Leben, Werk und Schicksal des Jan Amos Komensky. Oslo; Praha, 1969. S. 109, 156)..

В предисловии к сборнику пророчеств о будущем Европы («Путь света, найденный и искомый, или Разумное рассмотрение того, какими способами теперь, наконец, когда приближается вечер мира, можно успешно распространить интеллектуальный свет души, мудрость в умах всех людей и среди всех народов» — Амстердам, 1668; современное издание с чешским переводом — Прага, 1961) Коменский сказал о решении, принятом им в конце 1620–х гг., в разгар Тридцатилетней войны: «Когда войны захватили соседние страны и вскоре затем всю Европу, угрожая целиком разрушить христианский мир… я подумал, что если тут возможно какое–то соработничество человека (с Богом), то не остается ничего другого, как вырвать молодежь из лабиринтов мира и, опираясь на первые основания, лучше наставить ее во всех вещах». Один не дошедший до нас учебник Яна Амоса, построенный в форме «загадок и решений», носил название «Лабиринт премудрости для молодежи, изучающей науки» (ок. 1628). Когда Коменский получил возможность реформировать Шарошпатакскую гимназию по принципам пансофической школы, свою вступительную речь 13.2.1651 при открытии первого класса гимназии он построил вокруг образа лабиринта, выйти из которого позволяет ариаднина нить педагогического метода. Впрочем, иногда сама школа его времени с ее унаследованной от прошлого пестротой форм, еще более запутанных предпринимавшимися повсюду и редко доводившимися до конца педагогическими реформами, казалось Коменскому лабиринтом; в амстердамское издание его «Полного собрания дидактических трудов» (1657) вошло эссе «Выход из школьных лабиринтов на простор, или Дидактическая машина, в согласии с механическим методом построенная для того, чтобы впредь не застревать на одном месте в делах преподавания и изучения, но продвигаться вперед».

Призыв к народам земли собраться с силами для выхода из философских, богословских и религиозных лабиринтов стоит в предисловии к «Всеобщему совету об исправлении человеческих дел» («Светочи Европы…»). Под конец жизни в коротком художественном автобиографически–исповедальном произведении «Единое на потребу, или Что надо знать в жизни, в смерти и после смерти и что старик Ян Амос Коменский на 77–м году своей жизни, устав от ненеобходимых вещей мира и отдавая себя единому необходимому, предлагает на рассмотрение света» (Unum necessarium… Amsterdam, 1668) он подытоживает свой жизненной опыт в трех образах земного пути человека: лабиринт, Сизиф, Тантал. Миф о лабиринте, который был построен на Крите для того, чтобы заключить в него Минотавра, сына жены критского царя Миноса, родившей его от быка, изображает отпадение человеческой души от Бога, ее подверженность животным, звериным искушениям эгоизма и похоти и ее греховность, видя которую, Бог для наказания и воспитания души превращает материальный мир, этот «театр божественной премудрости», в лабиринт. Разрозненные человеческие усилия становятся после этого Сизифовым трудом, который лишь ослепленной душе может казаться осмысленным, но в смертный час обличает себя как напрасная суета. Наше стремление к преходящим благам, даже после их приобретения не дающим радости, превращает земную жизнь в муки Тантала, который видел вблизи изобильные яства и питье и не мог до них дотянуться. Как в «Лабиринте света…», в «Едином на потребу» Коменский перебирает в памяти свой жизненный путь, обличает ложь и пустоту путаного множества царящих в мире научных, политических, религиозных систем. Он скорбит, но не отчаивается: природа не вселила бы в нас стремление выбраться из лабиринта мира, если бы избавление было невозможно; гармония между временным и вечным достижима, лишь бы не упускать из виду «единое на потребу» (Лук 10, 41–42), во всяком деле сперва спрашивая себя, отвечает ли оно истинной цели. Искусство отличать нужное от ненужного — это и есть пансофия, всемудрость; с помощью этого «метода нахождения единого на потребу» удастся, наконец, по–настоящему реформировать школы, найти выход из богословских лабиринтов и научить политиков вести народы к истинной жизни, «ибо есть лишь одна жизнь, но бесчисленны формы смерти, лишь одна истина, но бесчисленны заблуждения».

В знаменитой главе X «Единого на потребу» Коменский благодарит Бога за то, что Он дал силу стремиться через все закоулки к «океану добра»: «Все мои усилия до сих пор были… озабоченными хлопотами Марфы из любви к Богу; прежде всего такими хлопотами были педагогические труды, которым я в течение долгих лет посвящал себя в стремлении вызволить школы и молодежь из их страшных лабиринтов… И если мои начинания до сих пор не привились и школы не перестали блуждать в лабиринтах, я все же имею крепкую надежду и жду от Бога, что моя мысль еще принесет пользу, когда пройдет зима церкви, кончится буря и цветы зацветут в нашей стране». В словах Коменского гордость оттого, что пройдя все лабиринты он различает вдали спасительный свет.

«Лабиринт света и рай сердца» был криком души. После битвы у Белой Горы под Прагой 8.11.1620 г., когда Чехия утратила независимость и австрийские католические завоеватели, опиравшиеся на испанскую армию и инквизицию, решили, что лучше превратить страну в пустыню, чем оставить ее жителей погибать в своей протестантской ереси (в старейшей гуситской церкви Праги новый католический настоятель заявил насильственно согнанным прихожанам, что «скорей коровы и телята будут летать над городом, чем будет дозволена какая–либо другая вера, кроме католической»), началось разрушение чешской культуры. К лету 1622 г. чистка духовной верхушки нации вплотную коснулась и Яна Амоса; на него, одного из виднейших деятелей общины чешских братьев в Моравии, был выписан приказ об аресте. Уже в 1621 г. он скрывался как участник восстания, оставив семью. В 1622 г. ему удается напечатать тайно в Чехии посвященное жене и содержащее в качестве предисловия письмо к ней «Мысли о христианском совершенстве», скорбное выражение готовности переносить самые злые испытания (Premyslovani. О dokonalnosti Kfest’anske: Kterauz Büh wywolenym swym w slowu swem vkazuge…, без указания места, 1622). Ему реально угрожала смертельная опасность. Ходила легенда, что он прятался в дупле большого дерева в парке просвещенного барона Карела Жеротинского Старшего, который лояльно относился к победителю императору–католику Фердинанду II, был его наместником в Моравии и все–таки помогал, как умел, гонимым соотечественникам. У Жеротинского Коменский продолжал работу над картой Моравии (Moraviae nova et post omnes priores accuratissima delineatio. Amsterdam, 1627; современное издание: J. A. Komenskeho mара Moravy z roku 1627. Ostrava, 1958), составил сборник существеннейших цитат из Библии (Manualnjk. Aneb Gadro cele Biblj Swate… Amsterdam, 1658), начал стихотворный перевод Псалтири на чешский язык (Zalmy metrem poetskym slozene. Zalm I–LXIV // Jiretek J. Casomerne preklady zalmuv Br. J. A. Komenskeho… Vidert, 1861) и написал небольшой трактат «О чешской поэзии» (обнаружен в наше время в Ленинградской библиотеке им. М. Е. Салтыкова–Щедрина и издан: Skarka А. Коmenskeho rozprava «О poezii ceske» z leningradskeho sbomiku // Slezsky sbornik. 1955. N 53, C. 4. s. 479–527). Летом 1622 г. во время эпидемии, вызванной военным опустошением и неурожаем, умерли жена Коменского и его новорожденный сын, а потом и другой его, двухлетний сын. К концу этого года даже влиятельный Карел Жеротинский не мог больше укрывать в своем замке «еретиков», и в 1623 г. Коменский вместе с другими изгнанниками–проповедниками перебрался в Брандис на северо–востоке Чехии — единственный город, жителей которого пока еще не коснулись репрессии. В Праге тем временем сжигают все рукописи и книги Коменского, кроме части библиотеки, которую он успел перевести в безопасное место. Лишившись семьи, привычной среды, общины, учеников, дела жизни, родины, книг, имущества, не видя просвета в будущем, он разбит и подавлен, теряет веру в смысл жизни, не может спать по ночам от «невыразимой тоски». Некоторые его товарищи по изгнанию кончили жизнь самоубийством. Коменский ищет выхода горю, чтобы не пасть окончательно духом среди сомкнувшихся вокруг жути и хаоса. Одно за другим он создает в конце 1623 г. три произведения поэтически–исповедального свойства: «Средоточие обеспеченности», попытка понять страшный мир как громыхающее колесо, губительное для всех, кроме утвердившихся в его неподвижном центре; диалог «Скорбящий», беседа разбитого сердца с пытающимся утешить его рассудком (вторая часть дописана в 1624 г., третья — в 1651 г., четвертая — в 1660. См.: Truchlivy, to gest smutne a tesklivу сovуka kкest'ana nad zalostnymi vlasti a cirkve bidami narikani… // Veskere spisy J. A. Komenskeho, XV. Brno, 1910, s. 93–180); и, наконец, «Лабиринт света и рай сердца» (дописан в 1624 г., затем к изданию 1631 г. дополнен гл. XVIII, 9–11; XXV, 5; XXVIII–XXXV и XLII). В предисловии–посвящении Карелу Жеротинскому Коменский называет свою пеструю, но скрепленную единым лирическим чувством книгу драмой: «Поскольку в этом отшельничестве, в этом моем нежеланном безделье, оторвавшем меня от забот моего призвания, мне и не подобало и не хотелось предаваться праздности, я в последние месяцы начал, среди прочего, размышлять о тщете мира (а поводов к тому повсюду множество), и в конце концов под руками моими родилась эта драма, которую я предлагаю твоему светлейшеству… Признаю, что все предлагаемое мною хотя и начато, однако не окончено; вижу, насколько богата эта материя, до чего она пригодна для изощрения ума и оттачивания языка и как можно ее распространять с помощью все новых изобретений». На поверхностный взгляд «Лабиринт» — нравоучительная аллегория, но живость изображения, сила языка делают его впечатляющим художественным образом пустоты мира, из которого вынуты любовь и сердечное влечение, и тоски человека по душевной устроенности. В обширной литературе о «лабиринте» его сравнивали с «Дон Кихотом»; называли Коменского одним из предшественников Гоголя (см.:Denis Е.La Boheme depuis la Montagne–Blanche. P., 1930, p. 225); в свою очередь, как на предшественников «Лабиринта» в европейской литературе указывали на «Град Божий» Августина, «Божественную комедию» Данте, «Королеву фей» Спенсера (1596). Иногда «Лабиринт», особенно в его второй части («Рай сердца»), сопоставляют с утопиями Томаса Мора («О наилучшем состоянии государства и о новом острове Утопии», 1516) и Томазо Кампанеллы («Город Солнца», 1623). Однако известная исследовательница жизни и творчества Коменского Милада Блекастад(Blekastad Μ.Comenius…, s. 110) замечает, что в «Лабиринте» нет главной черты утопии, а именно требования каких бы то ни было внешних изменений общественного порядка. Преображение мира, которое начинает путешественник после возвращения в тишину и покой собственной души, не нуждается ни в каких предварительных условиях и переменах; в этом преображении для Коменского нет ничего нереального, невозможного или неосуществимого здесь и теперь («Не басня то, читатель, что ты будешь читать, хотя и имеет сходство с басней; нет, все это правда». — «К читателю», § 5). Для самого Коменского его книга стала спасением из мрака отчаяния. «Я взялся тогда за перо, — писал он позднее о диалоге «Скорбящий», однако его слова в еще большей мере относятся и к «Лабиринту», — и обрисовал для самого себя … ужас, через который я прошел, и божественное врачевание, божественное солнце, которое пробилось сквозь тьму и разогнало мрак… Никогда в жизни не вкушал я ничего более сладостного, чем тогда» (письмо к голландскому печатнику Петеру ван дер Берге. См.: J. A. Komenskeho korrespondence. Praha, 1892, s. 235). Как бывает с крупными литературными произведениями, по композиции и материалу «Лабиринт» зависит в своей первой «мироописательной» части от теперь почти неизвестного латинского сочинения «Блуждания пилигрима в отечестве» швабского писателя и богослова, проповедника двора в Вюртемберге, впоследствии (после 1628 г.) друга Коменского Иоганна Валентина Андреэ (1586–1654), а во второй части («Рай сердца») — от утопий того же автора «Описание христианополитанской республики» и «Христианский гражданин», где описано возвращение пилигрима домой (эти книги Иоганна Андреэ вышли соответственно в 1618 и 1619 г.). У Андреэ его пилигрим, выходя в жизнь, встречает женщину по имени Плоть, которая ему навязывает в проводники Порыв; Порыв надевает на странника узду и после этого показывает чудеса мира. Странник проходит через страну Лентяев, встречается с Диогеном; видит впавших в бесчувствие Фаталистов со стеклянными глазами и каменным сердцем; в царстве Фортуны присутствует на пире; в царстве Сатаны встречает Сатану, окруженного семью дамами: Удачей, Слепой Верой, Невоздержанностью, Безбожностью, Ложной Мнительностью, Суетой и Лицемерием. Пилигрим взмаливается к Богу с просьбой об избавлении, слышит тайный зов и, повинуясь ему, возвращается домой, где находит в своем малом святилище образы добродетелей и всевозможные инструменты, но поврежденные; затем его озаряет божественный свет, вся разрушенная утварь сама собой восстанавливается, и церковка превращается в великолепный собор. «Христианополитанская республика» в свою очередь близка к утопии Кампанеллы. Если Андреэ схематичен и аллегоричен, заставляет в своей книге действовать чистые понятия, то Коменский создает художественные образы и описывает во многом реальные события своей жизни.