1. И сейчас здесь на площади я услышал звук трубы; оглянувшись, я увидел всадника, ездящего на коне и сзывающего философов. Когда они, как стада, сбежались отовсюду, он начал им рассказывать на пяти языках о несовершенстве свободных искусств и всей философии и о том, как некоторые славные мужи по божьему внушению проследили и дополнили все эти недостатки и подняли человеческую мудрость опять на ту ступень, на которой она была в раю до падения. Делать золото они считали из ста трудностей самым легким, потому что перед ними уже вся природа обнажена и открыта; они, по своему желанию, могут отнять или придать форму всякой твари. Они знают языки всех народов, знают все, что делается по окраинам земли и на новом свете, могут вести беседу, будучи удалены друг от друга на тысячу миль. Имеют будто бы камень, которым излечивают всевозможные болезни и дают долголетие. Ведь их предводитель Гуго Альверда достиг 562–летнего возраста, а его товарищи были немного моложе. Работая исключительно в деле совершенствования философии, они, правда, скрывались в продолжение некоторых лет, теперь же, когда все приведено к совершенству, они, зная, что повсюду наступают реформы, больше скрываться не хотят, но, всенародно объявляя о своей деятельности, готовы поделиться своими знаниями со всяким достаточно способным. Кто бы ни обратился к ним с вопросом на каком угодно языке, они все поймут и никто не уйдет от них без любезного, ласкового ответа. Но в случае если кто окажется неугодным и придет к ним лишь из корыстного чувства, из жадности или из любопытства, тот ничего от них не узнает.

2. Рассказав это, посланный исчез. Посмотрев на этих ученых, я заметил, что они перепуганы этою вестью. Между тем они начали совещаться друг с другом и одни шепотом, другие громко высказывать по поводу этого свое суждение. Подходя то туда, то сюда, я стал прислушиваться и, к своему удивлению, заметил, что одни ужасно прыгали, не зная от радости, куда деться. Жалели своих предков, при жизни которых ничего подобного не случалось, а себя благословляли, потому что им предлагается совершенная философия, так что каждый в состоянии безошибочно все знать, иметь всего вдоволь и прожить несколько сот лет без болезней и седин, и постоянно повторяли: «Счастливый, счастливейший век!»

Наслушавшись таких речей, я сам стал весел, и у меня явилась надежда, что, Бог даст, и я достигну того, на что надеются другие. Но я увидел других в глубокой задумчивости, в большом затруднении, что о том думать. Они были бы рады, если бы правда была то, что они слышали, но им казалось все это слишком темным и превышающим их разум. Другие открыто отрицали истинность известия, выражали недоверие, считая это обманом и лукавством. Если они, как говорят, появились уже столько лет тому назад, почему же раньше не объявили своего учения? Если они уверены в своих знаниях, почему же смело не выступят на свет, а свищут откуда–то из–за углов, из тьмы, как летучие мыши? Так как философия прочно установлена и не нуждается в реформах, то они дают повод думать, что не будут иметь никакой философии. Другие страшно ругали их за это и проклинали, во всеуслышание объявляя, что все это кудесники, колдуны и дьяволы в образе человека.

3. Одним словом, на всей площади был гул, и каждый просто горел желанием пробраться к ним. Поэтому многие писали прошения (одни тихонько, другие открыто) и посылали им, радуясь, что и они будут приняты в общество. Но я видел, что прошения эти, побывавши во всех закоулках, возвращались каждому без ответа, и веселая надежда переходила в тоску, ибо неверующие смеялись над ними. Некоторые писали снова, второй раз, в третий и более, умоляя и заклиная всеми музами, как кто лучше мог и умел, не удерживать жаждущих знания. Некоторые, не терпящие отсрочек, сами поодиночке бегали из одного края света в другой, жалуясь на свое несчастие, что не могут найти счастливых тех людей. Причину этого один приписывал своей неспособности, другой появлению тех некстати, и потому один приходил в отчаяние, другой, озираясь, искал новых путей к выслеживанию их, опять мучился, так что я не мог дождаться самого конца: мне стало скучно.

4. Тут опять послышался звук трубы, и так как на этот звук сбежалось много народу, то и я пошел и увидел какого–то человека, который раскладывал лавочку, приглашал посмотреть и купить удивительные тайны, которые будто бы взяты из сокровищ новой философии и удовлетворяют всех жаждущих мудрости. И была радость, что святое «Розовое братство» уже показалось, явно и щедро делится своими сокровищами; многие подходили и покупали. Все то, что продавалось, было упаковано в ящики, которые были раскрашены и со всевозможными хорошими надписями: Porta Sapientiae, Fortalitium Scientiae, Gymnasium Universitatis, Bonum Macro–micro–cosmicon, Harmonia utriusque Cosmi, Christiano–cabbalisticum, Antrum Naturae, Arx Primaterialis, Divino–magicum, Tertrinum Catholicum, Pyramis Triumphalis, Hallelujah, etc., etc.[38]

5. Всякому, кто покупал, было запрещено открывать шкатулку, ибо эта таинственная мудрость имеет такое свойство, что действует проникновением; а если отворится шкатулка, то она выдохнется.

6. Тем не менее некоторые любопытные не удержались, чтобы не отворить, и, найдя шкатулку пустой, показывали другим, и когда эти также отворяли, также ничего не находили в ней. Закричали тогда: «Обман, обман» — и свирепо стали бранить этого продавца, но он успокаивал их, сообщая им самую сокровенную тайну, что вещи эти, кроме filiis scientiae[39], никому не видны, даже ни одному из тысячи, что он не виноват тут ни в чем.

7. Большей частью и успокоились на этом. Затем он скрылся, и зрители с разными шкатулками стали расходиться кто куда; разузнал ли кто–нибудь из них об этих новых тайнах или нет, до сих пор никак не могу узнать. Знаю только, что все потом как–то утихло, и те, которых сперва я увидел бегающими и снующими более других, сидели потом где–нибудь в углу как бы с закрытым ртом, словно были посвящены в тайны (как некоторые думали о них) и дали присягу, что будут молчать, или (как казалось мне, смотревшему мимо очков) они стыдились своих надежд и напрасных трудов. Итак, все утихало и расходилось, как расходятся тучи после бури. Я обратился к своим проводникам: «Из всего этого ничего не будет? Увы, мои надежды! А я–то, видя здесь такие утешительные вещи, радовался, что найду пищу своему уму». Толмач ответил: «Кто знает? Это еще может случиться. Они, должно быть, знают свое время, когда кому показаться». — «Могу ли я рассчитывать на это?» — спросил я, не зная ни одного примера, чтобы из стольких тысяч более меня ученых кому–нибудь посчастливилось. «Не хочу больше смотреть на это. Уйдем отсюда».