1. Мы жаждем света, который показал бы людям все их благо, притом всем и всецело, без малейшей примеси морока или заблуждения. Это–то и будет Панавгией (Παναυγία), сиянием всеобщего света.

2. Все благо, а именно, праведные наши цели, к которым побуждает сама природа, ибо каждый из нас желает себе блага, и притом бесконечного. Однако что это за благо, чей далекий аромат нас так манит, и где его искать, мы, можно сказать, не ведаем. Большинство людей, несомненно, вовсе не имеют о нем определенного понятия, однако домогаются его неустанно, сами не зная, чего домогаются. Поэтому желательно, чтобы смертные отчетливо сознавали свои цели, так их влекущие, и к тому же ясно видели, что нет недостатка в надежных средствах их достижения — лишить человека оных не пожелала бы мудрая благость Божия. Следует знать также, как разумно пользоваться этими средствами, чтобы, куда ни обратится человек во всю свою жизнь, все было залито светом.

3. И мы надеемся так просветить каждого человека, чтобы имеющий глаза мог видеть, имеющий уши — слышать, имеющий разум — понимать. Никому не позволительно при столь ярком свете — не видеть, в столь ясной жизни — заблуждаться, от врожденных, неизменных своих устремлений полностью отказываться.

4. Наконец, желательно, чтобы люди были просвещены истинным светом всецело, то есть чтобы они видели вещи, а не призраки вещей, и чтобы знали, что знаемое ими они знают, а не угадывают.

5. Опираясь на сказанное выше, мы полагаем, что желателен свет, в котором предстало бы взору все временное и вечное, все, что надлежит нам познать и совершить, чего надлежит бояться и на что надеяться, чем обладать и чем наслаждаться, благо и зло. Желательно все это затем, чтобы легко было видеть, где, как и почему были до сих пор допущены ошибки в науках, в религии, в правах владычества одних над другими, и вместе с тем очевидны стали способы исправления в каждом отдельном случае. Это произойдет, если мы отчетливо увидим, что есть в вещах, а чего нет; что в религии угодно Богу, и что неугодно; на каких основаниях разумное создание в государстве можно или нельзя привести к исполнению обязанностей.

6. А сейчас, окутанные многослойным туманом, запутавшись в темном хаосе вещей и собственных действий, мы словно завороженные: благо кажется нам злом, и зло — благом, полезное — вредным, и вредное — полезным. От этого происходят извращенные суждения о вещах, а за ними — неверные выбор и пристрастия. Ведь мы избегаем блага и стремимся ко злу, — ибо ошибаемся в суждении. А ошибаемся потому, что глаза наши не могут не затмеваться, пока мы смотрим не на вещи, а на тени вещей.

7. В самом деле, человеческая природа устроена так, что первое основание всех ее действий — благих и дурных — коренится в разуме. Ведь тело в своих движениях следует тому, что повелевает ему царица Воля. Царица же повелевает согласно своему решению. Решает же она согласно своему выбору, а избирает согласно своему разумению. Разумеет же она согласно тому, как воспримет каждую вещь чувствами. А воспринимает она согласно тому, как вещь перед ней предстанет: в ясном ли свете, или туманно, в истинном ли своем цвете, очертаниях, положении, или в чудовищно искаженных. Следовательно, настоящим источником всех стремлений и действий является ум. Значит, прежде всего надлежит очистить этот источник, если мы хотим, чтобы чистыми текли ручейки наших стремлений, а от них и действий.

8. Хорошо видно, как безошибочно судит о вещах разум людей, у которых ясен свет знания! Как воля их без промедления избирает или отвергает! Как способности их легко идут на приступ и достигают чего угодно! Ведь когда дело вполне очевидно, нет нужды ни рассуждением добиваться согласия, ни мольбою склонять волю, ни принуждать к повиновению члены — они сами идут на приступ и с торжеством или захватывают, или преследуют свою добычу.

9. Обратное этому происходит повсюду, где отягощает ум тьма невежества. Ибо как идущий по темному и к тому же незнакомому месту не может, пусть он и твердо стоит на ногах, и все его чувства здравы, да и само место ровное, не таящее никаких опасностей, не трепетать, не ступать боязливо, и даже не ушибаться, не спотыкаться, не падать, если попадутся ему препятствия, бугры, ямы, так и тот, кому случается о вещах, ему неизвестных или малоизвестных, судить или выбирать из них что–то и этого добиваться (а действиями такого рода полна наша жизнь), не может не говорить вздор, не плутать, не ошибаться. А воля тем временем — она ведь не может не велеть — гонит. Куда? К этим самым воспринятым, точнее, дурно воспринятым, чудовищным искажениям вещей. И члены, не имея силы противостоять нажиму воли, вершат чудовищные дела. И так все наполняется чудищами.

10. Стоит вспомнить о том, что, по словам Кебета, поведал ему в храме Сатурна старец, излагавший миф о чудовище Сфинксе[258]: Неразумие для обуянных им людей — вроде Сфинкса. Оно губит их, если не понято, и гибнет само, если понято. И в самом деле, не ведающий, что в жизни зло, а что благо, гибнет от собственного невежества и неосмотрительности. В том же, кто и то и другое разумеет, само неразумие гибнет. Значит, чтобы не погубило нас невежество, нам надо его погубить.

11. Однако кто–нибудь скажет, может быть, что нередко грешат и обладающие знанием, покоряясь дурной привычке, а то и со злым умыслом. Это, конечно, так. Но и это проистекает из того же источника. Ведь дурная привычка вкрадывается по некоей невнимательности, по допущенной вначале небрежности. А грехи злонамеренные — плод величайшего легкомыслия: упрямец думает, что причиняет вред другому, а не замечает, что вредит всего сильнее самому себе и навлекает на себя гнев Божий.

12. Стало быть, от невежества, от одного лишь невежества, так густо и губительно окутывающего своим туманом и вещи, и умы, следует прежде всего готовить лекарства. Но лекарства сильные, способные очистить души и полностью изничтожить весь этот мрачный хаос тьмы. Таким лекарством может быть лишь полнота умного света, всякую вещь показывающего целиком, ясно и отчетливо.

13. В самом деле, чтобы уберечься от ошибок, мало увидеть что–то от истины, что–то от блага, что–то от возможного и должного. Если не видишь всего в целом, уже есть место ошибке. Поскольку пустоты не существует[259], все, что в понятиях об истине, о благе, о должном оставлено пустым, неизбежно заполнится не–истиной, не–благо, недолжным. Поэтому несомненно, что и наивернейшее может ввести в заблуждение, если рассматривать его лишь в частностях.

14. Поясним это на примере. Пусть собрались где–то люди, отлично тебе известные, и каждый обращает к тебе лицо, но только закрытое тканью. Видя лишь отдельные части (ведь люди так укутаны, что у одного торчит лишь нос, у другого — ухо, у третьего — лоб), ты этих людей, пожалуй, не узнаешь. А если бы любого из них ты увидел целиком, узнал бы сразу. Значит, каждая вещь объясняет не только самое себя, но и вещь соседнюю, и тем самым целое, к которому она принадлежит.

15. Поэтому неизбежно при всяком рассмотрении вещей то, что познается не полностью, познается не безошибочно. Ибо истина, будучи единой в вещах, хочет оставаться единой и в умственном о них понятии. Вот и доподлиннейшая причина несогласий, поскольку вещи не рассматривают во всеобщей их связи и каждая из них не рассматривается достаточно полно и отчетливо, но различным образом расчленяют и дробят их. Что же удивительного, если одному кажется так, а другому — иначе.

16. Ведь также обстоит дело и с изделиями ремесла: незнание малейшей детали или вовсе лишает их действия, или мешает ему. Возьми, например, механические часы: если в них окажется хоть один недостающий винтик или зубчик, или лишний, или искривленный, или просто попадет туда соринка, часы остановятся. И исправить поломку сможет лишь тот, кто верно разбирается в устройстве всего механизма.

17. То же происходит и в области нравственной. Пусть все в человеке нам нравится, и лишь что–то одно пришлось не по вкусу — это вызывает такое раздражение, что мы избегаем беседы и общества этой особы. Одна несогласованность разрушает здесь всю гармонию с той же силой, как и при исполнении музыки. Следовательно, незнание или ошибка в малейшей частности могут поколебать согласие людей об истине.

18. Недоумение, заблуждение, смятение возникают также, когда вещь видна хотя и целиком, но смутно и туманно. Апостолы при виде своего Господа возопили, охваченные ужасом, думая, что видят призрак. Почему так? Ночь была, в темноте не узнали. Нигде не написано, чтобы такое с ними случалось днем[260]. Как часто и с нами случается то же, когда пугалом кажется наилучшее, а губительное, напротив, — усладой; или когда мы не доверяем друг другу, и увидев нечто необычное (будь то в философии, религии или государственном устройстве), поспешно решаем, что это призрак. Причина этому — лишь тусклый свет познания.

19. Нет и не может быть иного средства прекратить споры и раздоры (ими шумит повсюду мир, раздираемый и смятенный), как только истинный, полный и всеобщий свет. Ведь если одни и те же вещи все увидят одинаково, о чем тогда препираться? Всякий спор происходит от неуверенности, а неуверенность — от неясного знания предмета. Это последнее, в свою очередь — либо от тусклого света, либо от частичного и дробного рассмотрения предмета и слишком поспешного суждения. Так и выходит, что даже одному и тому же человеку кажется то одно, то другое, не говоря уж о разных людях. А поскольку самим себе мы верим с легкостью, и всякий убежден, что уж он–то не ошибется, то и выискивает он для своего мнения подкрепление, где только можно, а то, чем другой пытается утвердить свое, стремится опровергнуть, чтоб казалось, что лишь его мнение стоит прочно. Это — и только это — называется спором. И в нем совсем не было бы нужды, если бы все вещи целиком и полностью оказались на свету, чтобы все они, целиком и полностью, казались такими, какими они предстают; а представали так, как они существуют; а существовали так, как они суть. Неудивительно, что во тьме или в сумерках сомневаются относительно цвета, и тут возможен спор. А при ярком свете он невозможен.

20. Кроме того, человеческая природа по врожденному своему свойству, даже благо и истину стремится избирать свободно. Потому даже истина (эта излюбленная пища для ума) нежеланна, если она навязана силой. И даже наслаждение (этот вечный соблазн для воли) оборачивается горечью, если не выбрано свободно. А поскольку споры и вслед за ними принимаемые решения о том, что считать истинным, часто кажутся насилием или принуждением, неизбежно у молчаливой, но в сиянии встающей истины больше сил для победы, чем у сварливой и свирепо защищаемой. Всякому человеку легче по доброй воле заключить договор с истиной, чем склонить перед ней шею, как побежденному в борьбе.

21. Словом, если бы удалось возжечь среди людей полный свет познания вещей, ясно показывающий все, всем и всецело, нам открылась бы прямая дорога к всеобщему исправлению, т. е. дорога к единству, простоте и добровольности. Тогда единым станет суждение об одном и том же, из чего произойдет и подлиннейшее, чем доселе, согласие душ. Ведь поскольку все сущее предстает в этом свете так, как оно есть, не остается пустот и зияний для невежества или смутных догадок. И если бы в этом свете все было видимо всецело, то не осталось бы повода для сомнения об истине вещей; и если бы все и всецело было видимо всем, некому было бы противоречить, подымать ссоры и смуты. И так под благодатным действием света дела человеческие, несомненно, пришли бы к ясности, благости, покою и, тем самым, были бы исправлены.

22. Вот что должны говорить друг другу христиане, если кто–то из них еще, может быть, не понимает этого учения о свете. Ничто не может так послужить к распространению христианской веры, как всеобщий умный свет, обнимающий создания и природы, и ремесел: ведь умы при постепенном восхождении к высшему свету становятся и жаднее к нему, и восприимчивее. Ибо верно заметил Акоста [261], рассуждая о проповедании Спасения индейцам: Ныне нет уже нужды в чудесах, как прежде. Скорее, нужно пробудить народы к пониманию величия христианского учения. Что нужды в подтверждении великими чудесами там, — говорит он в кн. 11, гл. IX, — где скорее требуется возросшее разумение, которое пытливо исследовало бы глубину нашего учения.

23. Мы присоединяемся к его мнению и утверждаем, что для распространения христианской веры среди народов нельзя придумать ничего более действенного, чем убедить их остановиться, выслушать, позволить сравнение их религий с нашей. Мы надеемся, что произойдет то, что неизменно происходит, когда в темную комнату вносят светильник, — тьма отступит. Ведь христианская религия — единственная надежная, основанная на прочнейшем камне, поэтому даже истинные построения ума, а тем более свидетельства божественных откровений никак не могут ее поколебать; а прочие религии, на песке построенные из сухой травы и соломы человеческих измышлений и дьявольских наущений, не могут выдержать ни напора потоком льющихся разумных доводов, ни огня божественных откровений.

24. Вот, значит, главная наша забота — как сделать, чтобы все захотели слушать и сумели понять. А поскольку известно, что для того и другого важнейшим препятствием является укоренившийся в человеческих душах предрассудок, по причине которого каждая сторона считает, что только она знает верную дорогу, а все прочие сбились с пути, и даже выслушать не удостаивает, а если и слушает, то остается глуха, нужно рассмотреть, как можно было бы устранить столь гибельное зло, до такой степени отвращающее сердца и слепящее глаза. Но и для этого невозможно отыскать ничего действеннее всеобщего света, вполне выявляющего истину вещей и мощно разгоняющего туман предрассудков. И если все его примут (а как смогут не принять, когда он явится во всем своем блеске), мы спокойно можем натравить свои посохи на египетских змей и с приятностию наблюдать, кто кого проглотит[262], — ибо с нами будет сила Божия. Только бы убедить нам поклонников Ваала[263], чтобы они остановились и с нами вместе стали допытываться, Ваал или Иегова — Бог, И мы увидим, как наш Бог, Бог истинный, защитит свое дело.

25. Что для очищения теологии и всей религии нельзя найти ничего действеннее всеобщего света, ясно объясняющего все на глазах у каждого из верных, — знал тот, кто написал: Темная философия породила нам сварливую философию. А за сварливой философией последовала сварливая теология, а уж за ней — шаткая и колеблющаяся вера. Если это верно (а это верно даже слишком), то, когда воссияет всеобщий истинный свет, можно будет увидеть все вещи воистину, как они есть. И все смогут познать их так, как увидят. И тогда прекратятся, с Божией помощью, ссоры, и вернется согласие душ.

26. Будем надеяться, что против этого никто не станет возражать. Ведь вопрос, скорее в том, есть ли надежда обрести такой свет, открывающий все, всем и всецело. Итак, следует рассмотреть его возможность.