1. Идя таким путем, достигли мы улицы ремесел, которая в свою очередь была разделена на несколько улиц поменьше и площадок, и везде было полно различных галерей, фабрик, плавильных печей, мастерских, бараков, лавок с особыми различными принадлежностями; около них хлопотливо ворочались люди, все с криком, скрипом, свистом, стоном, хохотом, гамом и различным шумом. Я видел, что некоторые копались и ковырялись в земле, или разрывая ее сверху, или прорывая ее насквозь, как кроты, иные погружались в воду на реках и на море, иные мучились у огня, иные ротозейничали на воздух, иные боролись со зверями, иные — с деревом и камнями, иные привозили то туда, то сюда различные предметы. Толмач мой сказал: «Видишь, какая легкая и веселая работа. Может ли быть что–нибудь лучше для тебя?» Я ответил: «Может быть, тут и есть что–нибудь веселое, я–то, по крайней мере, вижу при этом много труда и слышу много стона». Толмач сказал: «Не все тяжело, посмотрим поближе некоторые вещи». Повели они меня к ним поочередно, осмотрел я все и брался для пробы то за одно, то за другое. Но здесь не место описывать все решительно, да и нет желания. Не умолчу, однако, о том, что видел собственными глазами.

Прежде всего я увидел, что все эти человеческие промыслы суть только труд и усилие, и каждый имеет свою тяжесть и опасность. Я видел, что те, которые ходили около огня, были, как арабы, почерневши и прокоптевши; шум молотов беспрестанно стучал у них в ушах и заглушал наполовину слух, блеск огня постоянно сверкал у них в глазах, и кожа их потрескалась от опаления. У тех, чья работа была в земле, товарищами были темнота и опасность, и не раз случалось, что их засыпало землею. Которые работали на воде, мокли, как голуби на крыше, дрожали от холода, как осока, внутренности их портились, и немало их стало добычей дна. Которые занимались с деревьями, камнями и другими материалами, были в мозолях, измучены и стонали. Я заметил, что некоторые имели глупые работы, с которыми тем не менее мучились и изнуряли себя до пота лица, до усталости, до бессилия, до ран, даже до гибели, причем едва в состоянии были заработать себе необходимый кусок хлеба. Видел я и таких, которые легче и выгоднее доставали себе пропитание, но зато чем меньше было труда, тем больше было обмана и несправедливости.

2. Во–вторых, я заметил, что всякая работа человека — для его рта, ибо все, что он получал, клал себе и своим ближним в рот; изредка, отнимая у рта, клал в мешок. Но мешки эти, опять я заметил, были дырявые; что насыпалось в них, то снова высыпалось, а другие подбирали. Или приходил кто–нибудь и вырывал у другого из рук мешок, а иной и сам портил и разрывал, вечно жалуясь при этом на злую судьбу. Одним словом, я ясно видел, что этими человеческими работами только переливается вода из пустого в порожнее, деньги добываются и снова уходят с тою только разницей, что уходят они легче, чем добываются, безразлично, бегут ли через рот или через сундук. Поэтому–то я и видел больше бедняков, чем богатых.

3. В–третьих, я заметил, что каждая работа требовала всех усилий человека. Оглядывался ли кто или медленно приступал к делу, тотчас он оставался позади, все у него лезло вон из рук, и, прежде чем он успел осмотреться, стоял уже на краю.

4. В–четвертых, всюду я видел много тягот. Прежде чем кто–нибудь принимался за занятия, проходила добрая половина жизни; если взялись за что, не обратив самого заботливого внимания на себя, то тотчас же все шло у них вкривь; впрочем, я видел, что и самые заботливые так же часто встречались с убытком, как с прибылью.

5. В–пятых, я заметил (в особенности между одинаковыми занятиями) все полным зависти и злобы. Привалило ли кому–нибудь больше работы или он немного освобождался, соседи смотрели с жадностью, скрежетали зубами и вредили ему, как могли; отсюда происходили раздор, недовольство, проклятие, а некоторые от нетерпения бросали свои инструменты и назло другим впадали в лень и нищенство.

6. В–шестых, всюду я заметил много фальши и обмана. Все, что делал кто–нибудь, в особенности для другого, делал на ветер, поверхностно, свои же работы хвалил и ставил как только мог выше.

7. В–седьмых, я видел здесь много лишних глупостей, да и действительно убедился, что большая часть тех занятий не что иное, как сама именно глупость и бесполезное мучение. В самом деле, раз телу человека дано поддерживать себя скромной и простой пищей и питьем, одеваться в скромную и простую одежду, охранять себя под скромной и простой кровлей, то очевидно, что и заботы о нем и работы для него нужно мало и скромно, как было в стародавние времена. Здесь же я убедился, что свет либо не умеет, либо не хочет рассудить так, потому что для набивания и наливания своего брюха люди привыкли извлекать выгоду из столь многих вещей, что для отыскания их огромная часть людей должна работать и на земле, и на море и подвергать опасности и здоровье, и жизнь свою, для поправления которых в свою очередь должны быть специальные мастера. Подобным образом немало людей было занято отысканием различных материй для одежды и материалов для жилищ и придаванием им разнообразных, достойных удивления, покроев и форм, все бесполезно и глупо, часто даже и грешно.

Например, я видел таких ремесленников, все искусство и труд которых состоит в том, чтобы делать детские куклы или другие игрушки для препровождения и потери времени; затем были такие, работа которых заключалась в том, чтобы делать орудия жестокости: мечи, кинжалы, палицы, ружья и т. д.; приготовлялось все это в постоянно возрастающем числе на человека. Не понимаю, с какою совестью и спокойствием духа могут смотреть люди на подобные занятия. Знаю только, что если возможно бы было от тех человеческих дел отнять и отделить то, что не нужно, бесполезно и грешно в них, то большая часть человеческих промыслов должна была бы прийти в упадок. Поэтому–то по причинам, здесь и выше упомянутым, мысль моя ничего не могла облюбовать себе.

8. Напоследок же особенно я обратил внимание на то, что здесь телом и для тела работают, между тем как человек, имея в себе высшую силу — душу, должен бы был прежде всего работать для нее и прежде всего преследовать ее выгоду.

9. Я должен упомянуть здесь о том, что случилось со мною, когда я был среди ездящих на земле и между пловцами на море. Когда я, так внимательно осматривая ремесленников, тосковал,Всеведобратился кОбману:«Вижу я, что у него нет стремления к оседлой жизни; наподобие ртути, он хочет быть всегда в движении, потому–то ему здесь и не нравится ни одно место, к которому бы он захотел примкнуть. Покажем ему что–нибудь более свободное — купеческое сословие, которое всегда вольно переноситься туда и сюда по свету и летать, как птица». — «Ничего не имею против, — сказал я, — надо и это попробовать». Пошли мы туда.

10. Скоро я увидел толпы людей, блуждающих повсюду и рассматривающих всякие вещи, даже и щепки, мусор, собирающих их, поднимающих на воз и складывающих в кучи. Я пытливо спросил, что это такое? Они ответили, что приготовляются к путешествию. «А отчего же не без этих поклаж — без них бы легче было ехать?» — «Глупый ты, — ответил мне мой провожатый: — как же бы они поехали? Это крылья их». — «Крылья?!» — переспросил я. — «Конечно, крылья, ибо это и дает им и цель, и притом спокойствие духа, и паспорт, и пропуск повсюду. Или ты думаешь, что даром можно путешествовать по свету. В том–то и состоит их жизнь, выгода и все». Посмотрел я, а они, сколько каждый из них мог окинуть взором, свозили клади на какие–то станки с приделанными к ним колесами, сваливали и привязывали, запрягая в них быков; со всем этим они катились по горам, равнинам и лощинам, думая, что это — особенно веселая жизнь. И мне сначала так же думалось. Но когда я увидел, что они стали то там, то здесь вязнуть в болоте, мараться, тонуть, утомляться и уставать от дождя, снега, непогоды, метелицы, вьюги, сильной жары, одним словом, когда я увидел, что они переносят различные неудобства, как всюду у застав подкарауливают их, все перетряхивают у них, опоражнивают кошельки (ничто не помогало против этого: ни гнев, ни неистовство, ни ругань), как грабители устраивают на больших дорогах засады против них, производят нападения на них, и когда я убедился, что жизнь их всегда находится в опасности, у меня пропало желание испробовать такое.

11. Говорили тогда[11], что есть другой, более удобный способ летания по свету — плавание; здесь человек не трясется, не сбивается с пути, не останавливается, но может перелетать от одного края света к другому, всюду находя что–нибудь новое, невиданное и неслыханное. И повели меня тогда на край земли, где мы ничего не видели перед собою, кроме неба и воды.

12. Здесь приказали мне войти в какую–то избушку, сложенную из досок. Избушка стояла не на земле, не была закрыта вся, не была утверждена какими–либо сводами, колоннами или подпорами, а стояла на воде и колыхалась то в одну, то в другую сторону, так что и взойти на нее нужно было подумавши. Но так как некоторые шли туда, то и я пошел, чтобы не показаться несмелым. Сказывали, что это — наша телега. Я думал, что мы сейчас же и поедем, или, как говорили, полетим, а вместо того стоим день, другой, третий, десятый. «Что же это такое? — спросил я. — Говорили ведь, что пустимся с одного края света на другой, а мы и с места–то никак не можем сдвинуться». На это ответили мне, что скоро придут работники, и объяснили, что у них есть работники, для которых не надо ни шинков, ни стойл, ни корма, ни кнута, стоит только запрячь и ехать. Только надо подождать, и я сам увижу. И указали мне между тем веревки, канаты, шлеи, вожжи, перевязи, ремни, пристяжку, дышло, стремянки и различные палки; все — иначе, нежели при извозчичьей тележке. Воз тут лежал как бы на спине, поднимаясь вверх дышлом, сделанным из двух наидлиннейших елей; от верхушки его разбегались в стороны веревки с разными решетками и лестницами. Ось этого воза была сзади, и за нею сидел один человек, который хвастался тем, что всю эту громаду может повернуть, куда захочет.

13. Начался ветер. Наши люди начали бегать, скакать, кричать, радоваться; один хватался за одно, другой за другое, некоторые стали лазить по веревкам вверх и вниз, словно белки, спустили жерди, распустили какие–то свернутые рогожи и прочее подобное. Я спросил, что это такое. Они ответили: «Запрягаем». Поглядел, а рогожи–то те поднимаются у нас, как ветрила (рассказывали, что это наши крылья), и все под нами начало шипеть, вода под нами начала рассекаться и бить ключом, брызгать, и, прежде чем я успел одуматься, стали исчезать с наших глаз и берег, и земля, и все. «Куда это мы попали? Что–то будет?» Они же: «Летим». — «Летим же во имя Божие», — сказал я и удивился, как быстро несет нас, не без удовольствия, да и не без страха. Когда же я вышел наверх посмотреть, поднялось у меня головокружение; когда спустился на дно, страх от волн, пенящихся около стен, обуял меня. И здесь начало мне приходить на мысль: не чересчур ли все–таки большая смелость таким бешеным стихиям, как вода и ветер, доверять свою жизнь и таким образом умышленно лезть в пасть смерти, от которой мы не далее, как на два пальца, так сказать, на толщину доски между мной и этой страшной пропастью. Чтобы не показать страха, я молчал.

14. Тогда какой–то сырой запах начал заражать меня и, проняв мозг и все внутренности, повалил меня. Валяюсь я тут (как и другие, не привыкшие к подобной жизни), кричу, не знаю, что делать, все во мне расплывается, льется из меня, так что казалось, как улитка на солнце, так и мы на этой воде распустились. Тут я стал ругать себя и кричать на моих проводников, не веря, что можно еще остаться в живых, но вместо сожаления услышал от них смех. Из опыта они знали (чего не знал я), что это не будет продолжаться более одного дня. Так действительно и было. Сила моя понемногу снова вернулась, и я понял, что так приветствовало меня беспокойное море.

15. Но что же? Скоро стало еще тяжелее. Ветер оставил нас, крылья опустились, мы остановились, не будучи в состоянии двинуться никуда ни на волос. Я опять удивился, что–то будет; занесены мы в эти морские пустыни, выйдем ли снова, увидим ли мы еще землю живых. «О милая мать–земля, земля, милая мать, где ты? Воду рыбам, а тебя нам, людям, дал творец Бог. Рыбы жилища своего премудро держатся, мы же, бессмысленные, оставили свое. Не оказало бы нам помощи небо, так пришлось бы погибнуть в той темной пропасти». Такими прискорбными мыслями не переставал мой дух мучиться, но закричали пловцы, и я, выбежав, спросил, что такое. Они отвечали, что ветер идет. Взглянул я и не заметил ничего; в то же время стали распускать паруса, и действительно ветер пришел, подхватил нас и понес снова. Это принесло всем радость, которая скоро сменилась печалью.

16. Вскоре то дуновение ветра так усилилось, что не только нас, но и глубины под нами швыряло; даже страх подступил к сердцу, ибо море валилось со всех сторон такими волнами, что мы словно ходили по высоким горам и глубоким пропастям, то в гору, то в пропасть. Иногда нас бросало так высоко, что мы, казалось, могли достать самого месяца, затем снова опускались как бы в пропасть. Казалось, что навстречу или сбоку идущая волна застигнет нас и моментально потопит на месте. Она же все поднимала нас. Наш деревянный корабль выныривал то здесь, то там и одною волной был передаваем другой, падал то на одну, то на другую сторону, то передней своей частью поднимался в гору, то опускался вниз. Не только воду на нас и перед нами бросало, но мы не могли ни стоять, ни лежать, качаемые с боку на бок, и становились то на ноги, то на головы. Поэтому головокружение, обморок и все прочее, бывшее раньше с нами, повторилось снова, а так как это продолжалось и днем, и ночью, то легко представить себе, как в каждый момент много можно было испытать здесь страха и беспокойства. И думал я про себя: «Ах, эти люди перед всеми, сколько ни на есть на свете, больше имеют основания быть набожными, коль скоро они ни одного часа своей жизни не бывают безопасны». Оглянувшись на них, как они набожны, увидел, что они словно в корчме жрут, пьют, играют, хохочут, сквернословят, ругаются и позволяют себе всевозможную вольность. Возмущенный этим, я начал усовещевать их и просил вспомнить о том, где мы, и, оставив такие вещи, молиться Богу. Только что из того? Одни осмеяли меня, другие на меня кричали, третьи замахивались, четвертые хотели выбросить меня за борт. МойОбманвелел мне молчать и помнить, что я в чужом доме гость, а в таком случае лучше быть слепым или глухим. «Да ведь невозможно же, — сказал я, — чтобы все это при таких обычаях не кончилось дурно». Они опять тогда пустились в смех. Видя такое глумление, я должен был замолчать, хотя и боялся несчастия среди них.

17. Буря вдруг усилилась, и поднялся страшный вихрь прямо в лицо нам. Прежде всего море начало клубиться волнами до самого неба, волны подбрасывали нас, как мячик, глубины разверзлись и то грозили поглотить нас, то снова выкидывали кверху; ветер обхватил нас со всех сторон и бросал то туда, то сюда, так что все затрещало, словно хотело разорваться на сто тысяч кусков. Помертвел я весь, не видя ничего пред собою, кроме гибели. Моряки же, не будучи в состоянии оказать никакого сопротивления и боясь быть загнанными на скалы или мели, собрали паруса и выбросили какие–то большие железные крючки на толстых железных привязях, заботясь о том, чтобы удержаться на месте, пока перестанет буря. Но — напрасно. Некоторые, в особенности из тех, что лезли по веревкам, порывом ветра были сброшены вниз, как гусеницы, и выкинуты в море. От этого же порыва ветра оторвались якоря и утонули в морских пучинах. Лодка наша, без всякой защиты, стала кидаться с нами, как щепка по течению реки. И у тех, которые были на этом железном своевольном великане, не хватило мужества; побледнели, задрожали, не знали, что начать, вспомнили теперь о Боге, вспомнили о молитве и стали поднимать руки к небу. Судно наше стало с нами то садиться на дно, то ударяться о скрытые под водою скалы, опрокидываться и погружаться в воду. Вода поднялась к нам через щели; хотя и было поручено и старым, и молодым выливать ее, чем только можно, но от этого не было никакой пользы; напором шла она к нам и тянула к себе. Плач, крик, ужасающие вопли; никто ничего не видел перед глазами, кроме лютой смерти. Каждый, любя жизнь, хватался за что мог: за стол, доски, шесты, чтобы хоть посредством их избавиться от того, чтобы не потонуть, и в надежде, быть может, выплыть где–нибудь.

Когда в конце концов лодка разломалась и все стало тонуть, я схватился за что–то и с немногими оставшимися в живых достиг берега. Всех остальных поглотила страшная пучина. Избавившись от опасности и страха, я начал укорять своих проводников за то, что они привели меня к этим опасностям. Они оправдывались тем, что мне не было от того никакого вреда и, если мы выбрались на берег, я должен быть спокоен. Да, слава Богу, до самой смерти своей не позволю никому подвергнуть меня чему–нибудь подобному.

18. Оглянувшись назад, заметил, что спасшиеся вместе со мною снова бегут туда и снова садятся на корабль. «Ну, идите же на очевидную погибель вы, смелые люди, я же не хочу больше смотреть на это». Толмач мой ответил: «Не всякий такой размазня, как ты, мой милый; прекрасно ведь имущество и состояние, а чтобы нажить его, человек должен рисковать и жизнью». Я возразил на это: «Что я, животное что ли, чтобы, приобретая для тела, и только для тела, подвергать жизнь свою опасности? Так не поступит даже и животное, а тем более человек, который, имея в себе самую возвышенную вещь — душу, должен для нее искать выгоды и удовольствия».