1. «Между тем для тех, которые хорошо ведут себя здесь (продолжал свою речь толмач), или собственно для заслуживших госпожаФортунаимеет другое средство сделать их бессмертными». — «Скажи мне, каким образом? — спросил я. — Прекрасно сделаться бессмертным, ну–ка, покажите мне это».Всеведповернул меня и указал мне в том же дворце на западной стороне наверху еще площадку или выступ, тоже под открытым небом; туда вела лестница, внизу которой была дверь, а у этой двери сидело что–то, имеющее со всех сторон множество глаз и ушей, так что становилось противно (его называли Censor vulgi —Всесудом).Каждый, кто хотел попасть на место, должен был не только назвать себя, но и рассказать про все дела, за которые он считал себя заслуживающим бессмертия, и передать их на обсуждение. Если было в его поступках что–нибудь особенное и необыкновенное, доброе или злое, то он был допускаем наверх; если же ничего — то оставался внизу. Попадало туда, как я заметил, более всего людей из высших слоев общества, важных и ученых, менее — из среды духовенства, ремесленников и из семейных.

2. Очень было обидно мне, что туда впускали столько же злых (разбойников, тиранов, прелюбодеев, убийц, поджигателей и пр.), сколько и добрых. Ибо я понимал, что это не может быть не чем иным, как только поощрением людей, извращенных нравственно, как и случилось; пришел один, чающий бессмертия, и, будучи спрошен, что сделал достойного вечной памяти, ответил, что все, что видел наиславнейшего в свете, разрушал, что нарочно сжег храм, для которого работало и затрачивало средства в продолжение 300 лет семнадцать государств, и в один день превратил его в развалины[52]. И ужаснулся тотЦензорэтой постыдной смелости и не хотел впустить его туда, считая недостойным, но пришла госпожаФортунаи приказала впустить его. Поощренные этим примером, другие тоже стали перечислять все, что сделали ужасного: один — что пролил человеческой крови так много, как возможно только[53]; другой — что изобрел новое богохульство для того, чтобы возможно было злоречить Бога[54], третий — что присудил Бога к смерти[55], четвертый — что, сорвав солнце с небосклона, погрузил его в пропасть[56]; пятый — что основал новое общество поджигателей, воров и убийц, которые очистят человеческий род[57], и т. д., и все подряд были впускаемы наверх. Это, признаюсь, очень не нравилось мне.

3. Тем не менее я вошел вслед за ними. Тут тотчас же принимал какой–то чиновник госпожиФортуны,по имени Fama, илиСлава,у которого, кроме рта, ничего не было.

4. Как тот, который был внизу, имел только глаза и уши, так и у этого были со всех сторон языки и рты, от которых разносился немалый шум и звук; и прекрасный immortalitatis candidatus[58]имел из этого только ту пользу, что вместе с криком всюду произносилось и его имя. Посмотрев внимательно на все это, я заметил, что крик о каждом из таких понемногу замолкал, потом все затихало, и тогда начинался новый крик о ком–нибудь другом. «Какое же это бессмертие? — спросил я. — Ведь почти каждый, побыв на виду недолго, сейчас же опять исчезает из глаз, уст и мысли человеческой». Толмач сказал мне: «И все–то мало тебе. Ну, посмотри–ка на этих».

5. Оглянувшись, я увидел сидящих живописцев; всматриваясь в некоторых присутствующих здесь, они рисовали их. Я спросил, зачем они делают это. Толмач ответил: «Затем, чтобы память о них пропала не так скоро, как звук голоса; они уже не исчезнут из памяти». Взглянувши, я увидел, что каждого из тех, с которых писали портреты, выбрасывали в пропасть одного за другим; оставался здесь один только портрет, который для того, чтобы все могли видеть, привязывался на палку. «Ах, какое же это бессмертие?! — воскликнул я. — Ведь здесь остаются только бумага и чернила, которые намазаны от их имени, сами же они, как все прочие, жалким образом гибнут. Боже мой, ведь это обман, заблуждение, потому что какое мне дело до того, что кто–нибудь намарает меня на бумаге, а со мной в это время неизвестно что будет? Ничего я в этом не понимаю». Услышав это, толмач назвал меня сумасшедшим и спросил, на что я годен на свете с такими противоположными всем другим взглядами.

6. Тогда я замолчал. Тут увидел я новую ложь. Чей–то портрет, кого я при жизни видел прекрасным и молодым, был отвратителен; другого, наоборот, отталкивающей наружности, изображали по возможности более красивым; для иного делали два, три, четыре портрета, и каждый из них выглядел иначе, так что я даже пришел в негодование, отчасти на невнимание живописцев и отчасти на их неверную манеру. Рассматривая эти картины, я видел между ними много ветхих, запыленных, рваных, сгнивших, так что в них мало или даже ничего нельзя было разобрать; многих в куче даже совсем не было видно, да и никто почти не смотрел на них никогда. Вот она, слава–то!

7. Между тем приходилаФортунаи приказывала некоторые портреты, не только старые и ветхие, но и новые, свежие, бросать вниз, и понял я, что как это драгоценное бессмертие само по себе ничто, так точно нельзя ничем обезопасить себя от непостоянства какой–то сумасшедшейФортуны,которая то принимала в свой замок, то швыряла из него прочь. Благодаря этому она со всеми своими дарами стала мне еще более противна. Таким же образом, прогуливаясь по замку, она обходилась со своими сыновьями; сласть — сластолюбцам, богатство — богачам она то прибавляла, то убавляла, а иногда вдруг все отнимала и выталкивала вон из замка.

8.Смерть,которую я видел расхаживающею здесь по замку и убивающею одного за другим, наводила ужас на меня. Но не всех одинаковым способом она умерщвляла. В богатых она стреляла обычными стрелами или, напав на них, затягивала своими цепями и душила; сластолюбцам подсыпала яду в кушанья; знаменитых сбрасывала, чтобы они свернули себе шею, или прогоняла сквозь ружья, мечи и кинжалы. Почти каждого она спроваживала со света каким–нибудь необыкновенным способом.