1. Мы рассмотрим, что необходимо, чтобы возжечь людям всеобщий свет. Это: 1) три открытых нам Богом источника света; 2) троякое око — органы, которыми мы черпаем свет; 3) протоки, способные доставить свет на любую глубину — троякий метод. Разве не все у нас есть для возгорания великого света?

2. Кто–нибудь возразит, быть может: все философы читают книгу мира и, однако, расходятся во мнениях; все люди читают книгу души и все же блуждают в потемках; иудеи и христиане читают книгу божественного Писания, но это не мешает им разделяться на секты. Отвечаю: это правда, и в самом средоточии света жалкими слепцами бродят не только толпы пренебрегающих Божиими книгами, но и те избранные, кто полностью посвятил себя их чтению. При этом они, особенно христиане, обвиняют друг друга не только в невежестве, но и в заблуждениях, которым приписывают различные причины. Некоторые из нас считают причиной наших заблуждений философию, другие — злоупотребление Писанием, третьи — чрезмерную свободу, предоставленную нами чувственному восприятию и разуму.

3. Но мы покажем, что никто не вводится в заблуждение божественным Писанием, но только тем, что не знает его, как говорит Христос[276]; не вводится и философией, но тем, что не знает философии истинной; не вводится ни чувственным восприятием, ни рассуждением. Словом, от Бога данные подспорья свету не вводят нас в заблуждение; а заблуждаемся мы, не пользуясь ими, или пользуясь неумело, или злоупотребляя. Ибо:

4. Большинство людей, присутствуя в амфитеатре Божиих деяний, все же не снисходит до рассмотрения их. Большинство людей, хотя исполнено изнутри разума, обыкновенно не обращается внутрь себя; большинство людей, хотя слышит отовсюду глас Божий, однако не вслушивается. Всё, что угодно, они готовы делать, только не то, что делать должно. Другие, хотя и желают воспользоваться дарами Божиими, не знают как это сделать. Они смотрят на мир, как на некий хаос, в себя заглядывают, как в темную бездну, на божественное Писание глядят как не знающие грамоты (Ис 29, 12). Для таких людей свет не свет, разум не разум, и Бог, говоря, не говорит. Они не обретают света на Солнце, воды в потоке; они тянутся к тому, что у них в руках. Но самое опасное злоупотребление — когда некоторые, видя, не желают видеть, и заставляют истину вещей, божественные свидетельства и даже внушения своего сознания отступать перед своими измышлениями.

5. А если мы захотим, сможем, сумеем использовать книги Божии, мы обретем искомое: тот самый всеобщий, истинный, блистающий свет познания, что разгоняет любую тьму невежества, самих заблуждений наших, откуда бы она ни бралась.

6. Следует заметить, забегая вперед: все наши сомнения и даже самые наши ошибки исходят от света и свидетельствуют о свете в нас; ведь если бы не сиял в человеке свет разума, никто никогда ни в чем не сомневался бы[277]. В самом деле, что такое сомнение, если не подозрение в ложности? А такое подозрение может родиться только от некоего света, то есть от знания о какой–либо вещи, в силу которого не всякое утверждение кажется нам истинным. Да и само заблуждение есть свет, но искаженный, пропущенный через замутненную среду, Говорят: знание о некоторой вещи ложно. Знание? Вот свет! Ложно? Вот искажение! Словом, умный свет предшествует, сопутствует, исторгает, разрешает, наконец, завершает и скрепляет всякое рассмотрение, будь оно истинно или ложно.

7. Но вот что важно не забывать, а, напротив, с благодарностью принимать и проповедовать во славу Отца светов: здесь, как и повсюду в природе вещей, Он пожелал, чтобы лекарство было недалеко от болезни. Пусть все Божии светильники так или иначе слепят нам глаза, самой своей полнотой давая нам, неосторожным, повод к бредням и заблуждениям, однако, если мы сумеем присмотреться, мы увидим разом и лекарства, или противоядие от ошибок. Это противоядие, или лекарство, от тьмы в нашем уме мы назовем Пангармонией, то есть такой упорядоченностью лучей света, что, при умении ее соблюсти, мы непременно обретем сияющий свет, не затуманенный никакими вредоносными примесями, не омраченный пагубными пятнами заблуждений. Имеет смысл объяснить это подробнее.

8. Музыканты называют гармонией приятную согласованность нескольких голосов, будь то живые голоса или издаваемые музыкальными инструментами, духовыми, струнными, либо ударными. Гармония тем приятнее для слуха и для души, чем многочисленнее хоры поющих или чем больше музыкальных инструментов. Поэтому полную и всеобщую согласованность всего со всем уместно называть Пангармонией.

9. И раз мы окружены божественными голосами, звучащими в речениях Его глагола, ощутимыми в делах Его рук и проникающими тихим шепотом в глубочайшие тайники нашей души, необходимо постоянно следить за тем, как бы не оказалось тут нечто несозвучное, отвращающее своей нескладностью наш дух, так что он сам лишает себя звучания божественной музыки, или, предвосхищая разноголосицу, сам становится нескладен.

10. Как мы дожили, с помощью Божией, до умения приводить в гармонию внешние голоса при пении, так же необходимо научиться тому, каким образом можно добиться созвучия для нашего слуха окружающих нас божественных голосов. Я говорю «для нашего слуха», ибо сами по себе они, творения высшего мастера, обладают наивысшей гармонией. Однако для нас, если слушать их неумело, они создают κακοφωνίαν или αφωνίαν, то есть разноголосицу или безмолвие. И тогда они или вовсе бесполезны — для людей несведущих, полностью невежественных, или своей несогласованностью вызывают отвращение и разнообразные помрачения — так происходит с теми, кто недостаточно знает вещи и не способен в них разобраться.

11. Поскольку то, что музыканты называют гармонией в хоровом пении, геометры именуют параллелизмом в линиях, пропорцией — в фигурах, а оптики — симметрией или соразмерностью в зрительных лучах, а также благовидностью или слаженностью, лепотой или красотой, я кратко скажу об этом, дабы яснее стало основание Пангармонии, о которой мы начинаем речь.

12. Параллелизм — это равное взаимоотстояние линий, двух или нескольких, так что, сколько их ни продолжай, они никогда не совпадут и не пересекутся, но и не разойдутся и не удалятся друг от друга, будь то прямые линии, окружности или что–либо иное. Например: Пропорция — это подобное взаимоотношение между несколькими линиями или фигурами, то есть как первая относится ко второй, так вторая к третьей и так далее. Пропорция может быть двойная, тройная, четверная и т. д. При этом вещи хотя и отстоят одна от другой, но с равномерной постепенностью, так что можно некоторым образом видеть одну в другой, и одна может быть мерой для другой. Например, как соотносятся 1–2–3–4, так 2–4–6–8 и 3–6–9–12. Как 1 относится к 3, так 3 к 9,9 к 81, 81 к 6561 и так далее.

13. Симметрия — это хорошо вымеренная пропорция частей. Если она наблюдается в зрительных лучах, от этого происходит приятный для глаз вид предмета, или та его привлекательность, которая называется красотой.

14. Поэтому, когда мы предписываем в пользовании Божьими книгами гармонию, то есть параллелизм, и взаимную пропорцию и симметрию как вернейшие средства от ошибок и заблуждений, цель у нас следующая: чтобы эти от Бога данные подспорья и руководства света применялись нами: 1) все; 2) в законном порядке; 3) взаимно поддерживая друг друга, до тех пор, пока не станет очевидна истина, благо и единство в вещах и не исчезнет возможность расхождений или сомнения.

15. Когда мы говорим, что следует применять все подспорья света, мы имеем в виду следующее: во–первых, прочтены должны быть все книги Божьи: мир, ум и Писание. Затем каждая из них должна быть исследована трояким оком, то есть чувствами, разумом, верой; наконец, они должны быть пропущены через призму троякого метода: аналитического, синтетического, синкритического. Если хотя бы что–то одно упущено, наступает перерыв, молчание, зияние, нарушенное или несовершенное согласие. Если же применить что–то из этого неверно, возникает заблуждение, разнобой, многообразные нелепости.

16. Затем применять все это следует по порядку, во избежание путаницы. Начинать следует с чувств, возбуждая и упражняя их при помощи чувственно воспринимаемых предметов, то есть с внешнего мира, дабы знать, что в вещах существует; затем, следует обозреть разум, возбуждая, упражняя, применяя понимание (rationes) вещей, дабы не оставаться в неведении о том, что вещи суть, и для чего они, и почему столько их, таких, такой величины и так далее. Наконец, надлежит привлечь свидетельство извне, как о вещах, уже воспринятых нашими чувствами и разумом, чтобы крепче становилась в нас истина и слаще согласие, так и о вещах, в которые нам не дозволено было проникнуть собственными чувствами и разумом, чтобы восполнить лакуны и усилить гармонию доверием.

17. В–третьих, скажем, необходимо использовать одно в поддержку другому, чтобы если что–то оказывается недостаточным, неясным, вводящим в заблуждение, остальное приходило на помощь, возмещая недостающее, проясняя темное, указывая и исправляя ошибки. Так, мир, раскрывая перед нами дела рук Божиих, да приходит на помощь уму, не способному иначе раскрыть свои понятия, и Писанию, чей смысл порой таится под покровом. В свою очередь, понятия ума пусть иногда объясняют мир, отдельные части которого таятся в глубоких укрытиях, а иногда Писание, порой нс раскрывающее смысл полностью, но позволяющее догадываться о большем, нежели сказано. (Поэтому говорят, например: Вникайте в Писание. Читающий да разумеет. Говорю для разумеющих.) Наконец, Писание да приходит на помощь как миру в случаях, когда он сам о себе не способен свидетельствовать (например, о своем рождении и гибели, о том, что находится вне его и т. д.), так и нашему уму, никоим образом не способному самостоятельно проникнуть в вечные божественные тайны.

18. Именно так могут и должны поддерживать друг друга чувства, разум и вера, дабы там, где чувство бессильно или ошибается, оно дополнялось бы и исправлялось разумом и верой; а если разум, то чувством и верой; если же вера, то разумом и чувством. Ведь чувство, предоставленное самому себе, может оказаться бессильным или ошибиться, что, как правило, и случается, если ему не приходит на помощь другое чувство, или разум, или вера. То же бывает и с разумом, и с верой. Например, шест, наполовину погруженный в воду (особенно под углом), кажется сломанным, хотя на самом деле цел. Ошибка обнаруживается или с помощью другого чувства, например, осязания; или другого способа осмотра, если вытащить палку, чтобы она целиком была на воздухе; или с помощью рассуждений философа[278] о том, почему зрительный луч, прошедший через две прозрачные среды, кажется преломленным; наконец, благодаря свидетельству опытного человека о том, что такие вещи только кажутся сломанными, но не сломаны в самом деле. Поэтому суждения разума о природных явлениях часто нуждаются в поправках чувственного восприятия, а суждения о духовном и божественном — в поправках веры. Но и вера обманчива, если не подкреплена как должно чувственным восприятием и разумом, то есть если ты не удостоверился, что о данном предмете сказано в самом деле то, что считается сказанным (что смысл слов в самом деле таков), и что тот, чьим словам ты веришь, не обманывает и не обманут сам. Если оставить это без внимания, возникнет множество ошибок и уж конечно помех и препон для познания. Это очевидно, если поглядеть и на простой народ, который довольствуется руководством чувств, и на философов, которые, витая в долинах разума, пренебрегают данными чувственного опыта, и на множество религиозных фанатиков, которые выхватывают из божественного Писания все подряд, не взвесив ни чувством, ни разумением. Ведь и те, и другие, и третьи невероятно часто ошибаются и имеют самые нелепые понятия, а все потому, что они не соблюли параллелизма и гармонии между началами познания.

19. Наконец, составляющие троякого метода также должны приходить на помощь друг другу. Пусть синтез покажет, правильно ли анализ вычленил части целого, анализ же обнаружит, правильно ли синтез воспроизвел вещь. А синкриз выявит, правильно ли проведены они оба, путем сравнения с чем–то другим, более очевидным. Может быть, он разоблачит вкравшуюся где–то ошибку, а может быть, обнаружит ту же самую истину, сделав ее еще яснее и таким образом упрочив ее еще большим наслаждением духа.

20. Устроить все это должным образом поможет гармония, малая, большая и величайшая; малая — девяти родов; большая — троякая, величайшая — единая, заслуженно именуемая Пангармонией.

21. Малая гармония налицо, когда отдельные орудия света находятся в полном согласии сами с собой. Девять родов она имеет по числу орудий света: ведь книг Божьих три; и око наше трояко; и подспорье зрению тройное. Значит, мир гармоничен для того, кто рассматривает и изучает его с помощью предпосылок, каждая из которых удовлетворительно отвечает на любой вопрос о любом явлении мира.

Ум гармоничен у того, кто отчетливо видит все врожденные свои понятия, побуждения, способности. Писание гармонично для того, кто понимает истинный смысл его, извлекая из него не ведущие к противоречию представления. Наконец, гармония чувственного восприятия налицо, если все чувства согласно свидетельствуют об одном и том же. Гармония разума в том, что все основания единогласно подтверждают одно и то же заключение. Гармония веры присутствует, если все свидетельства Писания согласно утверждают одну истину. Наконец, гармония анализа проявляется в том, что при любом способе членения, и кто бы это членение ни производил, вещь всегда делится на одни и те же части. Гармония синтеза — в том, что при любом способе соположения частей получается одно и то же целое. Гармония синкриза — в том, что при сравнении с самыми разными вещами, восходящими, однако, к общему прообразу, обнаруживаются одни и те же свойства и одни и те же их основания.

22. Большая же гармония возникает тогда, когда согласуются однородные орудия света. Она трояка. Во–первых, гармония между книгами Божьими, когда законы, данные творениям в мире, и законы, запечатленные в нашем уме, и законы, предписанные книгами откровений, совпадают столь полно, что не услышишь ни одной выбивающейся ноты. Второй вид гармонии — между внутренними и внешними нашими очами, когда чувственное восприятие, разум, вера дружески согласны и совпадают так, что не обнаруживается ни малейшего отталкивания. Наконец, гармония между самими методами — когда анализ, синтез и синкриз неизменно показывают одно и то же.

23. Наконец, из всех этих отдельных, гармонично устроенных хоров премудрости возникает одна величайшая, всеобъемлющая, всеобщая гармония. Благодаря ей сладко созвучно все и каждое, во всем и каждом, чрез все и каждое. В ней все и повсюду приходит к созвучию через три постоянных интервала: приму, терцию и квинту (музыканты знают, что созвучие невозможно помимо трех этих звуковых интервалов). Возьми начала, середины и концы вещей, при любых отстояниях концов и сочетаниях середин. Повсюду тройной интервал — вечный корень вечной гармонии, и в вещах и в наших понятиях (как и в музыкальном созвучии). Все же прочее повсюду, в любом числе и в любом виде — чистые октавы, например, параллелизм и соотношения большего и меньшего, высшего и низшего, первого и последнего, внутреннего и внешнего, видимого и невидимого, телесного и духовного, земного и небесного, временного и вечного и т. д.

24. О Гармония, восхитительнейший отпечаток божественной премудрости на нас и на вещах! О неоценимый дар Пангармонии, прибереженный для последних веков мира! О смягчителышца света, пылающего в нас, но бешеным метанием пламени затемняющего себя! О целебная мазь для глаз! Благодаря тебе, по милости Божией, мы куда зорче будем глядеть на творения Бога нашего и на самих себя, и на вертоград божественных пророчеств. Для всех скрытых тайн теперь найдутся у нас ключи. И лес вещей, прежде казавшийся непроходимым, станет для нас прелестнейшим садом.