1.Исправляют только то, что расстроено;стало быть, зовя на совет об исправлении человеческих дел, мы тем самым заранее признаем их расстроенность. Особого доказательства здесь, наверное, и не надо, потому что повсеместно слышны жалобы, что все сдвинулось со своих мест и сбивается с прямого пути то вправо, то влево. Поистине все, умеющие хоть что–то видеть, видят на местемудростивоцарившеесяневежествоилисофистику,на местерелигии — атеизмилипредрассудки,на местеполитии —άναρχίαν[213]и хаос илитираниюи насилие. А поскольку мы постановили, что наше исследование должно отправляться от самых истоков, рассмотрим прежде всего,что значит слово «расстройство» или что под ним подразумевается.

2.«Расстроенным» мы называем предмет, до такой степени изменивший своей собственной сущности, что он более не в состоянии ни воплощать свою идею, ни соответствовать своему назначению.Каково же назначение наших дел?

3.По божественному замыслу этот мир,в котором мы рождаемся как Его посланцы,должен быть школой Божией, исполненной света, храмом Божиим, исполненным благоговения, царством Божиим, исполненным порядка и справедливости, К тому жеэто должна бытьединая школа,ибо у всех нас один Учитель и наши уроки сходны.Единый храм,ибо един Бог, сотворивший нас всех, и нет другого Бога кроме Него.Единое царство,ибо все мы — единый народ, побеги одного ствола, и у всех нас одни и те же законы и установления, начертанные в сердце каждого из нас одной и той же рукой.

4.Если бы все это неукоснительно соблюдалось всеми,то обязательно в конечном итоге мы все, просвещенные столь мудрыми наставлениями и советами, стали бы учеными и мудрыми; ведомые столь совершенным и безупречным Создателем, — праведными и добродетельными; покорные столь справедливой власти и управлению, — справедливыми и разумными; и так пребывали бы в согласии и с миром вещей, и с людьми, и с Богом.

5. Итак, поскольку наш ум устремляется ко всему сущему, дабы найти усладу в полном познании, и, сделав выбор, с радостью отдается тому, что, как он видит, принесет ему наибольшую пользу, то, следовательно,цель познания вещей есть согласие ума с вещами,И человек, поскольку видит себя окруженным другими людьми, из которых каждый занят собственным делом и с усердием домогается собственной выгоды, приходит к выводу, что следует остерегаться не только быть потревоженным в своих делах другими, но и самому потревожить других в их занятиях. А посему во всяком взаимодействии с себе подобными он опирается на некий разумный расчет, имя которому — политая.Значит, подлинная цель политии есть душевное согласие между людьми.И наконец, ощущая зависимость всех вещей и людей, в том числе свою собственную, от воли всевышнего Божества, каждый приходит к выводу, что, дабы Всевышний, потеряв терпение, не разгневался на нас и не покарал нас, а, напротив, благословил, нам следует, обратясь к религиозному усердию, снискать себе Его благоволение.Таким образом, истинное назначение религии есть стяжание согласия нашей совести с Богом.

6.И если с этим образцом мы сопоставим понятия нашего разума, побуждения нашей воли и меру наших способностей — то есть, вообще говоря, корни нашей возвышенной природы(см. об этом гл. IV, §§ 7–11), —затем — нашу мудрость, религию и политию, уподобляемые деревьям или ветвям(см. об этом там же, §§ 12–23),и наконец — плоды, которым должно было произрасти на них(см. об этом там же, § 24),любой вынужден будет признать, что наши дела находятся в тяжком расстройстве.

7.В самом деле, разум большинства людей взамен истинных понятий наполнен темным невежеством, воля не стремится к благу, но тяготеет ко злу, да и способности многих прозябают в бездействии, делая их никчемным и тягостным для земли бременем.И если кто заявляет, будто не видит этого, пусть подтвердит, что никогда не видел в мире людей глупых, нечестивых, праздных. А уж сказав такое, он явит себя слепым безумцем и лишь увеличит число глупцов на белом свете.

8.Слишком уж многие дали закоснеть своему уму, дарованиям, чувствами возлюбили вместо знаний потемки собственного невежества.Мир полон ослов, не знающих ровным счетом ничего.Нет, однако, недостатка и в отклонившихся к противоположной крайности, то есть вчрезмерно любопытных,жаждущих знать все (даже и то, в чем нет никакой необходимости). Днями и ночами мучая, истощая, разоряя, изводя, изнуряя себя, они уподобляются мотылькам, стремящимся к огню столь же жадно, что, подлетев к нему слишком близко, в нем же и сгорают. Ведь поскольку многие вещи недоступны человеческому разуму, что же удивительного, если они вовсе неблагоприятствуют душевному миру? Если непросвещенные умы утопают в густых сумерках и не знают, куда обратиться, когда настанет время принять какое–либо серьезное решение, — что же в том удивительного, когда даже и люди ученые натыкаются на бесчисленные препоны, которые им не дано преодолеть, и застревают в хитросплетениях, распутать которые не в человеческих силах? А потому они постоянно удручены, обеспокоены, терзают себя и других бесконечными сомнениями, так что даже мудрость ученейших бессильно замирает перед вопросом:а возможно ли вообще какое бы то ни было знание!Воистину, не мы владеем вещами, а они держат нас в плену.

9.А кто же не видит извращенности воли, искаженных пороком желаний! Мне стыдно за род человеческий, —говорит Сенека и объясняет почему (Письма. 76)[214].Потому что подлинными, уделенными только ему благами, возвышающими его над неразумными животными и приближающими к Богу, — разумом и добродетелью — человек легко и бездумно пренебрегает, цепляясь только за низменные блага, общие у него с животными; и благо мимолетное, удовлетворяющее лишь мгновенный зуд желания, предпочитает благам незыблемым, истинным, нетленным.Так что же удивительного, если люди не находят согласия ни внутри себя, ни между собой? И что разгораются, получая обильную пищу, нескончаемыевойны, побоища, ссорывсех со всеми, столкновения мнений, желаний, слов, устремлений?Да что там, вся земля, все человеческие сообщества, большие и малые, суть не что иное, как некая арена для борьбы. А посему нам не дано насладиться безмятежным согласием с Богом,ибо собственная совесть обвиняет каждого и влечет на суд Божий, а Бог в Своих приговорах изливает неоскудевающий гнев на наши бесчинства.

10.Каковы обычные человеческие заботы, на которые мир тратит лучшие силы? Погоня за богатством, почестями и наслаждениями.Кому не ясно, что толпа здесь полагает основание своего счастья, что именно ради этого хлопочет весь мир?А ведь что все это такое? Богатства — неминуемые тревоги, почести — летучий дым, наслаждения — сладкий яд, приманка зла,коль скоро всего этого ищут так, как обычно ищет толпа, то есть имея первой целью только это в отрыве от более высоких вещей. Если бы человек первым делом искал первые и истеннейшие блага —мудрость, благоразумие, благочестие, —он получил бы в придаток ипочести, и богатство, и наслаждениес такой обязательностью, с какой падает тень от стоящего на солнце тела, причем эти вторичные блага в сопровождении своего противоядия стали бы безвредными и даже более приятными. Не понимая этого, людиловят голые тени без вещей и, отдаваясь тщеславию, сами превращаются в тщету, уходя от правильного применения вещей, и от источника вещей, Бога, а в конце концов — и от самих себя.

11. Словом,люди ищут себя — вовне себя, вещи — выше себя, Бога — ниже себя. Себя вовне себя —поскольку, не зная божественного сокровища своей души, ищут богатств, познаний, наслаждений вовне себя, хотя внутри себя владеют большим, чем весь мир.Вещи выше себя —поскольку подчиняются и идут в рабство к вещам, над которыми должны бы господствовать.Бога ниже себя —ища и придумывая себе такого бога, чтобы не им от него, а ему от них зависеть, не им его волю исполнять, а его иметь в подчинении слугою своих страстей, чтобы своим повелением он превращал в истину все, что они безрассудно измыслили, в благо — все, чего они безрассудно добиваются, в успешное деяние — любое их безрассудное предприятие. Разве не здесь очевиднейшие свидетельства расстройства человеческих дел? А это расстройство, без всякого сомнения, происходит оттого, что мы извращаем эти самые дела, подбрасываем дров в костры мятежей, не пользуемся данными нам по рождению средствами (не вживляем в души других людей просвещение, религию, политию).

12.Поразмысли теперь вот над чем. Разве эти три начала(власть, знание, религия),которые должны были бы быть сопряжены в каждом человеке(ибо только вместе делают они человека воистину человеком — образом Божиим),не пребывают в большинстве случаев в печальном разладе друг с другом!Власть имущие слишком часто равнодушны к мудрости, к религии. Мудрые (о, сколь многие!) ищут мудрости вдали от Бога. А сколь многие живут, не умея управлять даже собой, не говоря уж о других! И наконец, многие люди набожные так самозабвенно предаются своим благочестивым занятиям, что не находят времени ни черпать мудрость в познании природы вещей, ни наставлять других людей в праведности, ни направлять их на путь добродетели. Так что же это за странные уроды:стремиться к власти, стремиться к знанию, стремиться к добродетелии в то же времяне уметь желать, не уметь властвовать, не уметь знать!

13.Ужасно еще вот что. Даже те, кто пытается преуспеть во всех этих трех делах, неизменно, однако, терпят неудачу, ибо мы расколоты на множество философских, политических, религиозных направлений.Кому под силу перечислитьфилософские школы,а также разнообразные, а то и противоположные, взгляды и мнения отдельных философов о природе вещей?Политики так до сих пор и не пришли к согласию относительно основ правления(предпочесть ли монархическое управление человеческими сообществами, или аристократическое, или демократическое).А кто может без ужаса взирать на хаос религиозных раздоров,где нет единодушия даже в вопросе о Боге, предмете религии? Ведь в мире суть четыре главные религии:иудаизм, христианство, магометанство и язычество или идолопоклонство,причем каждая из них распадается на множество более мелких течений.Но ни одна из этих религий не раздираема столь острыми противоречиями, как христианство, осененное самой большой благодатью (или, по крайней мере, полагающее себя таковым). Так что прочим религиям оно — предмет соблазна, себе же самому — грозное препятствие (ведь оно не в силах устроить даже собственные дела).

14.В таком беспорядочном нагромождении разногласий и противоречий кто не может разглядеть, где и в чьих руках находится истина? В самом деле, все(в философских спорах не меньше, чем в политических и религиозных)ее беспрестанно переставляют с места на место, но никто не покажет так, чтобы и другие смогли увидеть и нащупать ее.А если кому–нибудь это удастся, то придет конец всем спорам. Ведь поскольку все мы домогаемся истины, то коль скоро она будет найдена и отчетливо показана, никто не отвергнет ее. Ибо запечетленная в нас (своем подобии) божественная истина не позволит, чтобы разум отверг то, что признал воистину истинным, а воля — то, что сочла подлинным благом. Ведь разум, хотя бы и сбившись с пути, с таким пылом преследует призрак истины, а воля, даже и в ослеплении заблуждения, — призрак блага, что человек часто предпочитает умереть, нежели разлучиться с тем, что полагает за истину или благо. Это и есть главная причина, почему люди упорствуют даже в своих заблуждениях и пороках.И если столь глубоко почитают заблудшие ложные пути, ведущие под призрачный кров, где не обитает истина, а грешники — зло, подкрашенную подделку под благо, так неужели же их не охватит куда большее благоговение перед истинной истиной и благим благом, если они и впрямь познают их?Но где же те, кто истину и благо, которыми наслаждаются сами (если наслаждаются), показали бы другим столь отчетливо и наглядно, чтобы те не смогли не увидеть, не поразиться, не уверовать, не отправиться немедленно по указанному пути?Признак знания — умение научить. А признак незнания — неумение научить, показать с полной ясностью. Значит, либо в этой сумятице мнений истина до сих пор так никому до конца и не раскрылась, либо никто никогда не встретил ее озаренной тем светом, противиться которому человек не в силах.Но так или иначе, убытки, которые мы здесь терпим, ужасны.

15. И тем не менее, каким же все–таки образом одни передают просвещение другим? В старину люди носили мудрость в себе, теперь ее начали доверять бумаге. И тогда она, заточенная в книгах и библиотеках, все реже стала появляться в людских мыслях, речах и делах. Здесь сослужило дурную службу уже само множество и разнообразие книг. Ведь их столько, что для того, чтобы прочесть хотя бы тысячную их долю, не достанет жизни никого из смертных; и они столь же различны, что в их круговерти любой, даже самый крепкий, человек не избежит головокружения. И одно из двух: либо эти груды книг служат более для того, чтобы пустить пыль в глаза, нежели для пользы, и питают лишь пустое тщеславие, либо, если кто–нибудь все же столь укрепится духом, что рискнет вступить в их лабиринт, порождают путаницу, и тогда вред, конечно, тоже налицо. Отсюда — легионы невежественных ученых или просвещенных безумцев. Получается, что ученые — вовсе не мы, а книги, а если все же нас можно назвать учеными, то наша наука бестолкова и беспорядочна, а уж если мы и овладеем какими–нибудь отчетливо выстроенными знаниями, то как бы поневоле, пополняя свою ученость не свидетельствами самой природы, но чужими наблюдениями и выводами.

16.Но и те, кто провозглашают, будто действительно стремятся к просвещению, редко ставят перед собой достойную цель(а именно — исследовать все сущее, отбирая самое лучшее в поисках истины, с тем, чтобы потом явить ее другим и послужить тем самым Богу, Отцу небесному):куда чаще их манят преходящие блага.Многие учатся, чтобы учиться, то есть удовлетворять зуд любопытства. Другие учатся, чтобы разбогатеть, то есть в божественных угодьях преследуют самую ничтожную добычу — добычу алчности. И наконец, третьи раздуваются от самодовольства, то есть суть слуги своего пустого тщеславия. Вот и видно, что мы, люди просвещенные, наперегонки похваляясь друг перед другом умом или образованностью, столь бесстыдно друг друга язвим, браним, колотим, поносим и глумимся один над другим так разнузданно, что являем неученой публике зрелище соблазнительное и презренное, настоящее посмешище.От тусклого и коптящего пламени исходит свет разума, которым мы похваляемся.

17. В область образования входитнаукао языках, этих посредниках между ушами. Ведь Бог пожелал видеть в мире не человека, но людей. И чтобы они жили не рассеянными по свету наподобие диких зверей, но собранными в сообщества, причем не в сообщества бессловесных и бессмысленных существ, но говорящих и разумных, обменивающихся друг с другом мыслями о Боге, религии и других достойных предметах. А для этого Он даровал сообществам связующее начало — язык. Но нам, то естьнашему великому сообществу, или великому братству, каковым мы считаем род человеческий, распространившийся по всей земле, так не хватает этого самого единого всеобщего связующего начала. Нет у нас языка, на котором мы могли бы разговаривать с любым жителем земли,а посему нет и всемирного общения между людьми. И страдаем мы от этого безмерно: в самом деле, мы, ничтожная горстка людей, понимаем друг друга лишь в пределах одной какой–нибудь области или страны (какая разница, большой или маленькой?), в то время как с неисчислимым множеством прочих народов мы можем общаться примерно с тем же успехом, с каким общаются между собой дикие животные. Откуда же берет начало такое положение дел? Ясно, что от самого сотворения мира так быть не могло.Ведь поскольку род человеческий был единым (ибо мы все произошли от одного прародителя), язык тоже не мог не быть единым. Но случилось так, что все пришло в расстройство, мы были разлучены,людскими сообществами овладело смятение, да и по сю пору положение становится все более безрадостным и тревожным.Здесь не место рассказывать, насколько каждый из языков запутан, несовершенен, темен, дик (это относится ко всем языкам без исключения):в свое время будет ясно показано, что ни один из них не в силах охватить всего многообразия вещей, ни один не проникает до конца в природу вещей, и наконец, ни единый, пусть даже самый наиученейший, человек никогда еще не постиг полностью какого–либо языка, разве только основательно изучив его, да и ныне ни один язык нельзя признать совершенно понятным и до конца постижимым. Так уместно ли здесь нагромождение примеров? Скорее уж нам пристало горько оплакивать несовершенство и повсеместное расстройство наших дел.

18. Далее, часть нашей образованности составляют ученыетруды, в которых мы силимся показать, будто способны постичь природу вещей и приложить действенное начало к страдательному:что порой можно видеть, например, по достойным восхищения открытиям некоторыхматематиков, механикови изредка —врачей.Но (я надеюсь) по мере продвижения нашего труда все отчетливее будет заметно, сколь ничтожно малы наши познания в сравнении с пучиной нашего неведения.И вот что можно утверждать без сомнения: мастера–ремесленники отшлифовали свое искусство лучше и довели его до большего совершенства, нежели философы, теологи, политики — свое.Ведь первые исполняют то, что обещают, всегда имея под рукой готовые образцы своего искусства; вторые же — и это очевидно — в своих искусствах не преуспевают вовсе, как бы они все — и те, и другие, и третьи — сами себя не превозносили за свое искусство (и в самом деле, тьма так и не изгнана из людских умов, нечестивость — из сердец, смута — из государств).

19. Если взять только лишь то, что касается религии, и вникнуть в бытующие ныне представления о ней, мы увидим бездну, разверзшуюся перед нами из–за ужасающего расстройства наших дел, и взору одна за другой откроются новые мерзости.

20.Бог есть, — гласит всем известная истина,столь глубоко запечатленная в сердцах людей, что Цицерон говорит:едва ли можно счесть пребывающим в здравом уме того, кто отрицает существование Бога[215],а у библейского царя и певца написано:никто не может сказать в сердце своем: Бога нет, — разве только глупец[216].Так откуда же взялись в наш век эти сонмища глупцов? Да к тому же хлынули на открытый простор, и не в сердце уже раздаются эти глупые слова —Бога нет,но исходят из уст и из–под злобного пера! Вот оно, вопиющее, ошеломляющее, проклятое расстройство наших дел, —входящий в силу атеизм.

21. Поистине большая часть мира верит в то, что есть Бог, все и повсюду Собой объемлющий; верит — и говорит о том.Так как же это получилось, что лишь совсем немногие испытывают благоговейный страх перед Его священными очами?А большинство (особенно в укромных убежищах, где они мнят себя скрытыми от чужих глаз) живут так, будто и нет над ними всевидящего ока. Вот очевидное свидетельство повергающего в трепет расстройства наших дел —царящее повсюду нечестие.

22. Далее,третьявсем известная истина гласит:Бог есть первая среди вещей —от Него, через Него и благодаря Ему суть все прочие, а посему Он един (ведь быть первым, не будучи притом единственным, — противоречит здравому смыслу).Но откуда же тогда столько кумиров,столькоидолов,стольколожных богов?Вот несомненное свидетельство несомненного расстройства наших дел —исподволь расползающаяся вширь идоломания.

23.Есть еще одна истина, начертанная в каждом человеческом сердце: Бог есть разум, или дух, и почитать Его должно разумом и духом.Откуда же повелось, что сплошь и рядом религия воздает почести Богу, пользуясь чужими обычаями и рассчитывая стяжать благосклонность вечного разума делами, творимыми без участия разума (как некогда Каин)?Воистину, место религии заняло у нас ее дьявольское подобие.

24.Далее. Мы знаем, что наделены бессмертными душами,однако об истоках этой самой вечности печемся столь небрежно, что большинство из нас ничего общего не имеют с Богом, хранителем вечности.Что это, как не знак полнейшего смятения и расстройства, царящего в наших сердцах?Тем более, что, вообще говоря, человек по своей природе весь устремлен в будущее, о чем свидетельствует его врожденная жажда скорее знания будущего, нежели прошлого. И никто не удивится, если я скажу вот что: мы почитаем прорицателей будущего людьми, вдохновенными свыше, и разве что не поклоняемся им. Отсюда и присущая каждому из нас от природы изощренная изобретательность в попытках предвидеть свое будущее. Так почему же мы куда менее устремлены к тому, что и есть в собственном смысле будущее, окончательное, вечное?О несомненном расстройственашего рассудка говорит Бог в книге Моисея:О если бы они знали и могли провидеть свой конец!

25. Если мы попристальнееприсмотримся к тем, кто первенствует в религии (которой мы, разделенные на течения, следуем порознь) или кто были в ней наставниками, не однажды откроется нам расстройство наших дел. Во–первых,только тот может научить чему–либо, кто до тонкости знает предмет. Следовательно, религии, то есть общению души с Богом, в состоянии научить только тот, кто близко знаком с Богом, кто связан с Ним вдохновенными задушевными беседами. А таковы ли суть все те, благодаря кому мы имеем столь различные между собой религии, стоит удостоверится не раз и не два. (Ведь есть очень даже веские основания подозревать, что, отправляясь от одного и того же Бога, невозможно идти столь разными, а то и вовсе противоположными путями). Ну а что же мы? Беспечно почиваем. Почти никто не откроет глаза и не взглянет, где же все–таки истина и благо, все мы плетемся вслед за стадом идущим впереди, так что, по сути дела, место религии у нас заняла привычка.

26.Затем. Всякий предмет имеет соответствующий его природе способ самовоспроизведения. Не то ли и с религией!В самом деле, мастер обучает мастерству мастерством, рисовальщик своему искусству — рисованием, певец — пением и т. д. Да и сама ученость воспроизводит себя учением, власть — властвованием, арелигия в таком случае — не религиозными ли деяниями? Почему же тогда наукой о вещах божественных сплошь и рядом занимаются люди, не имеющие в себе ничего божественного: тонущие в мире мирских забот, не чающие ничего небесного, превосходящие прочих своим нечестием!Конечно, здесь все пришло в расстройство. Ведь если ни один врач не станет лечить болезни советами, а теология есть врачевание душ, то почему, скажите на милость, теологи вознамерились одними советами (то бишь возбуждением ревности к делам божественным и благочестивыми увещеваниями, обращенными к другим) исцелить все недуги? Почему они сами, в назидание прочим, не живут на земле небесной жизнью? И здесь очевидно расстройство наших дел.

27.И наконец, поскольку религия среди всех человеческих дел есть самое божественное, то и пути ее распространения могут быть только божественными, угодными самому Богу, средоточию и цели религии.А что же Он? Он зовет всех — не принуждает никого; терпит всех — не губит никого, откладывая Свой суд до суда грядущего.И о чемтогда свидетельствует наша ненависть, воспламеняющая одних против других в религиозных раздорах, и эти лютые войны из–за религии, если не об откровенном расстройстве наших дел? Чего общего может быть у религии с оружием? Воистину, она обладает собственным оружием для защиты от своих врагов, однако оружием духовным, ибо сама она духовна, и Бог, к Которому она обращена, есть чистейшее духовное начало, Отец всего духовного.

28.Рассмотрим состояние политии!Ее основание — управление собой,потому что править по–настоящему может только правый, и невозможно править другими, в то же время или, вернее, прежде всего не управляя собой.Бог возвысил человека до такого достоинства, что подчинил ему все низшие создания, и в довершение всему дал ему самостоятельность, чтобы каждый, управитель и судья всего, не принадлежал никому, а правил собой по свободному разумению.Ясно поэтому, что стержень всякого доброго порядка среди людей и всего человеческого счастья в том, чтобы предназначенный для управления другими человек прежде всего хотел, мог и умел разумно править собой;а причина погибели — нежелание, неспособность, неумение править собой. И Бог не упустил позаботиться о том, чтобы человек хотел, мог, умел править собой.Чтобы хотел, Он вложил в него любовь к свободе.Конечно, признаки свободы мы видим и у других созданий: конь сбрасывает седока, бык покидает ярмо, овца оставляет загон с кормом единственно ради того, чтобы принадлежать самим себе; но у человека жажда свободы поистине огромна, так что многие предпочитают смерть рабству, то есть действию не по своему, а по чужому решению.Чтобы человек мог править самим собой, Бог дал ему постоянных советников,всегда готовых помочь, всегда внимательно изучающих положение, всегда напоминающих ему о делах и задачах:разум и совесть. Чтобы, наконец, он и умел править собой, Бог развернул перед ним в пример ему бесчисленное множество творений, которые(по природному побуждению)соблюдают положенные им законыи тем сохраняются в своем бытии; разумно рассматривая их, человек может узнать образ действия вещей и применять его для разумного управления собой в своих целях. (Впрочем, Бог Своим словом добавляет к этому еще и новые законы, и разнообразные советы, о которых в другом месте.).

29.Умение править человеком, правителем всего, — это искусство искусств, даже когда человек прилагает это искусство только к одному себе, не то что ко многим людям, сопричастным вместе с ним той же высокой свободе.Если бы мы соблюдали божественные правила этого искусства, изваянные в природных вещах, запечатленные в нашем сердце, постоянно звучащие в наших ушах, то всякое человеческое общество воссияло бы порядком, покоем и миром, потому что, полные любви к порядку, покою и миру, главенствующие свободно бы главенствовали, а подчиненные свободно подчинялись.

30.Но о том, как мы их соблюдаем, говорят распри, раздоры и войны в каждой семье, селении, городе, царстве, и здесь не надо других свидетелей, кроме наших же глаз и ушей, кроме отовсюду доносящихся жалоб и стонов.В самом деле! Власти назначены от Бога для всеобщего и взаимного с подданными блага, чтобы власти служили подданным, а подданные — властям; отчего же получается, что эти тем, а те этим так часто бывают тягостны, противны, невыносимы, взаимно губительны? Будучи обязаны спокойно нести на плечах своих властителей, как тело — голову, подданные нередко свергают и изгоняют их; те в отместку, устояв против бунта или силой возвратив себе бразды правления, сильней натягивают узду и пускают в дело шпоры, кнут, батоги, мечи, и все тонет в насилии.

31. Рассмотрим причины.Люди не умеют править, не умеют подчиняться: не умеют править другими, не умеют править собой; не умеют подчиняться чужому управлению, не умеют своему собственному.Главное, большинство людей, забыв о своем достоинстве, так рабствуют духом, что покидают себя на произвол самых низменных вещей, желудка, чревоугодия и прочей пустоты, давая им править собой, вести, увлекать себя, как угодно помыкать собой и теряя право называться именем человека — творения, предназначенного для господства над вещами. Так глупый и преступный моряк, покинув руль во время морской бури, подвергает себя и спутников смертельной опасности. На деревянных ладьях столь безумных моряков, пожалуй, не сыщешь, но именно таким образом безумствуют большинство смертных при управлении ладьей собственного тела и души.

32. Есть и такие, кто, не довольствуясь управлением лишь собой и своим достоянием, неистово рвутся управлять другими (то естьвертеть ими по своей прихоти) и для того только, чтобы явить свою власть, с превеликой радостью бьют, изгоняют, порабощают, топчут других.Чаще же всего те, кто главенствуют над другими, не задумываются, почему они главенствуют. Они полагают, что мир существует для их личных нужд, и помыкают людьми, будто скотом, как им заблагорассудится; а стоит им почувствовать противодействие — ведь человеческая природа неизменна и не может полностью стряхнуть с себя данную ей от сотворения свободу и пожелать ярма, они изыскивают средства вернуть непокорных к повиновению. Какие же средства? Жестокие:бичи, палки, оковы, тюрьмы, путы, мечи и т. д. Это ли нужно для порядка? Так ли следует управлять мыслящим существом?

33.Несомненное расстройство наших дел еще и в том, что управлять людьми ставят тех, кто управлять не могут, не умеют, не хотят. Не могут —робкие, чересчур мягкосердечные, не пользующиеся никаким влиянием.Не умеют —бездарные, не знакомые с искусством управления.Не хотят —ленивые, изнеженные, интересующиеся другими вещами и занятые ими. Итак,поскольку ничто не может управлять, кроме как правильное, и ничто не будет правильным, кроме как то, что подчиняется правилам,и наконец, ничто не будет прочно, кроме как подчиняясь правилам незыблемым, то, естественно, большинство правлений в мире плохи. Ибо те, кто управляют другими, не управляют собой, не управляют по правилам, а поворачивают их так, как им заблагорассудится и (как говорят) учитывая обстановку. Итак, все полноСарданапалами[217],посвящающими себя не управлению, а утехам роскоши; либоНимродами[218],управляющими без закона; либо, наконец,макиавеллистами[219],направляющими силу законов по своему усмотрению при помощи ловких уверток и властвующих таким образом по законам, подправленным их пером.

34.Ничто не осталось невредимым в наших делах, ибо рассудок, религия, полития во всем роде человеческом пришли в состояние расстройства.Многие люди (а кое–где даже и целые народы) живут, не зная Бога, не помня о себе, не ведая о человеческом достоинстве, словно скот на пастбище, ведя жизнь почти животную. И найдется ли кто–нибудь, кто в нашу защиту скажет, будто именно то, что главным образом и делает нас людьми, не пребывает в смятении и расстройстве?