1. Повели и привели меня в улицу, где, как сказали мне, жили женатые, чтобы хорошенько показать мне способ этой роскошной жизни. И увидел я, что здесь стоят ворота; о них мне сказали, что они называются «бракосочетание». Перед ними была широкая площадь, а на ней, прохаживаясь, толпы людей обоего пола, которые глядели друг другу в глаза, мало того — один у другого разглядывал уши, нос, шею, язык, руки, ноги и прочие члены; также один другого мерил, как длинен, широк, толст или тонок. То так, то иначе один к другому то подходил, то отходил, посматривая и спереди, и сзади, и с правой стороны, и с левой, оглядывал все, что только видел на нем; в особенности же (это я чаще замечал) один у другого осматривал мошну, кошель и карман, измеряя и взвешивая, как длинен, широк, раздут, туг или слаб. Иногда несколько человек указывали на одну и ту же женщину, и случалось, что никто не брал ее; если один отгонял другого, то спорили, ссорились, дрались. И усмотрел я здесь вражду. Иной, отогнав другого, сам в свою очередь был отгоняем третьим; иной, прогнав других, и сам бежал прочь. Другой, ничуть не мешкая с испытанием, брал, что было под рукою; потом оба, взявшись за руки, шли к воротам. Видя много таких комедий, я спросил, что эти люди делают. Толмач ответил: «Это — те, которые охотно идут в улицу женатых; но так как туда через ворота никого не пускают поодиночке, а только вдвоем, то каждый должен выбрать себе товарища. Этот–то выбор и производится здесь, и каждый ищет, нет ли кого–нибудь пригодного для него; кто найдет, тот и идет со своей избранной к воротам». — «А что, никак нельзя легче устроить этот выбор? — спросил я. — Как это трудно». — «Ничуть не трудно, — ответил толмач, — наоборот, это забава. Разве не видишь, как весело они приступают к делу, смеются, поют, пляшут? Нет ни одного образа жизни веселее этого, верь мне». Тогда я посмотрел и заметил, что некоторые смеются, пляшут, но увидел и таких, которые, склоняя голову, уныло ходят с гороховым венком, вертятся, прыгают туда–сюда, снова отступают, мучаются, не едят, не спят, даже сходят с ума. «Что же это такое?» — спросил я. «И это забава», — ответил толмач. «Ну, пускай будет так, — сказал я. — Пойдем, посмотрим, что там дальше делается».

2. Протиснувшись сквозь эту толпу, пришли мы к самым воротам и увидели, что перед входом в них повешены весы, сделанные как бы из двух корзин, и около стоят люди. Каждая пара садилась на весы в корзину друг против друга и все смотрели — в равновесии ли весы; иногда же несколько раз взвешивались и расходились, потрясали весы и устанавливали их. Провозившись с ними таким образом довольно долго, пускали их, наконец, в ворота. Но не каждому одинаково везло. Некоторые падали через корзину, возбуждали смех и со стыдом должны были удаляться оттуда, да притом еще надевали им на уши какой–то колпак или мешок и издевались над ними. Дивясь тому, я спросил, что тут такое делается. Толмач ответил: «Помолвка, когда она происходит окончательно. Если весы указывают, что равное стало за равное, то пускают к этому сословию, как видишь; если иначе, то они расходятся». — «А от чего же зависит это равенство? — спросил я. — Я, по крайней мере, вижу, что весы указывают, что некоторые и возрастом, и состоянием, и всем прочим подобны друг другу, а они тем не менее то один, то другой проваливаются чрез корзину; иные, наоборот, очень неравные: старый сидит с молодою, юноша со старой бабой, один стоит вверху, другой внизу, и все–таки говорят, что это можно; как же это так?» Он ответил на это: «Не все еще ты видишь. Правда, что иной старик или старая баба за фунт пряжи не перетянет, но когда они имеют при себе тугой мешок или шляпу, перед которой снимаются все другие шляпы, или что–нибудь подобное (все ведь такие вещи идут на весы), то бывает не согласно твоему убеждению».

3. Пошли и мы за теми, которых пустили в ворота, и я увидел в воротах как бы кузницу, в которой каждую эту пару заковывали в страшные кандалы и, только предварительно заковав, пускали дальше. При этом обряде заковывания было много людей, нарочно (так говорили) позванных для того, чтобы быть свидетелями; те, которые были здесь, играли, пели и желали закованным здоровья и счастья. Внимательно глядя, я заметил, что эти оковы не так, как у других пленных, запирались замком, но тотчас же сковывались, сплавливались и запаивались, так что в продолжение всей своей на свете жизни люди не могли ни разорвать, ни разломать их. Я испугался этого и вскричал: «О лютая тюрьма! Кто раз попался в нее, тот навеки уже не имеет надежды высвободиться». Толмач ответил: «Конечно, эти узы самые прочные из всех человеческих уз, но нечего бояться их, потому что сладость такого положения дозволяет охотно брать на себя это иго; увидишь сам, как мила эта жизнь». — «Пойдем к ним, — сказал я, — посмотрю».

4. Пошли мы на ту улицу; там — огромная толпа таких людей — все по паре; много таких, которые, как мне показалось, очень не равно соединены: большие с малыми, красивые с уродами, старые с молодыми. Посмотрев внимательнее, что они делают и в чем собственно заключается приятность этого положения, я заметил, что они глядят друг на друга, разговаривают между собою, иногда один другого погладит, иногда и поцелует. «Видишь ли теперь, — сказал мне толмач, — какая чистая вещь есть брак, когда он удачен». — «Так, значит, когда он удачен, это верх всего?» — «Конечно», — ответил он. Я же в свою очередь возразил: «Стоит ли это малое удовольствие таких оков и довольно ли его, не знаю».

5. Поглядел меж тем на них еще и заметил, как много работы и забот имели бедняки. Около них по большей части были ряды детей, припаянных к ним узами; дети у них кричали, плакали, ссорились, стонали и умирали; о том же, с какою болью, плачем и риском для собственной жизни они являлись на свет, я умолчу. Если же которые и подрастали, то с ними была двойная забота: одна — удерживать их при себе уздою, другая — гнать их от себя кнутом; часто они ни на узду, ни на кнут не обращали внимания, причиняли страшное беспокойство родителям, даже до слез и истощения. Из–за того же, что последние отпускали их по собственной воле или совсем отказывались от них, происходило бесчестие и смерть родителей. Замечая это везде, я стал уговаривать некоторых, как родителей, так и детей, предостерегая одних от ослиной любви к детям, других взывая к добродетели. Но я достиг пустяка; мало того, на меня смотрели косо, смеялись надо мной, а некоторые угрожали даже убить меня. Увидев здесь некоторых бесплодных, я стал поздравлять их; но и они тосковали, жаловались, что у них нет утешения; тогда я понял, что и иметь и не иметь детей в замужестве — одно и то же горе. Притом каждая почти пара людей для услуг себе и своим детям имела около себя чужих, за которыми часто надо было смотреть больше, чем за собой и своими, а между тем достаточно–таки было беспокойства и от последних. Сверх того, как на той площади, и здесь было много препятствий и помех: камней, деревьев и ям. Зацепился ли один, спотыкался, падал, ранил себя, другой не мог оставить его — должен был вместе с ним наравне чувствовать боль, плакать и помогать ему переносить болезни, так что я убедился, что каждый в этом состоянии вместо одной заботы, труда и опасности имеет столько забот, трудов и опасностей, со сколькими людьми связан проводить жизнь. Не понравилось мне такое положение.

6. Посмотревши в толпе на некоторых, я заметил трагедию. Здесь были соединены пары неравных желаний: один хотел так, другой иначе, один сюда, другой туда; таким образом они спорили, ссорились, грызлись. Один жаловался проходящим мимо на то, другой — на другое. И так как не было никого, кто уступил бы, то они нападали друг на друга, давали пощечины друг другу и безжалостно дрались; помирил ли кто их, они снова, минуту спустя, шли туда же в свару. Некоторые спорили довольно долго, направо или налево идти, и так как каждый упорствовал направиться туда, куда ему хотелось, то один с силою бросался в свою сторону, другой — в свою, таким образом происходила сумятица, и было любопытное для других зрелище, кто кого перетянет. Иногда побеждал муж, а жена, хотя и хваталась руками и земли, и травы, и всего, чего могла коснуться, все–таки тащилась за ним; иногда — муж за женой. Другие смеялись, — но мне это более казалось достойным сожаления, чем смеха, в особенности же, когда я увидел, что некоторые в таком мучении плакали, вздыхали, поднимали руки к небу, сознаваясь во всеуслышание, что они с радостью выкупили бы себя из этого плена и золотом, и серебром. Я обратился к своему толмачу: «А что, разве нельзя помочь им? Нельзя ли развязать их и отпустить тех, которые не могут сладить друг с другом?» — «Этого нельзя, — ответил он, — покуда живы, должны так оставаться». — «О ужаснейшая тюрьма и рабство, — сказал я, — это горше смерти». Толмач же в свою очередь снова ответил: «А почему же все они не подумали о том раньше? Теперь пусть живут в несогласии».

7. Посмотрел я тогда, а смерть своими стрелами так и поражает, так и поражает их и тотчас размыкает у каждого оковы. Я и подумал, что они сами желали этого и сердечно рады будут освободиться. Но — диво, почти каждый начинал плакать и проливать слезы (едва ли еще что–нибудь подобное тому я видел в свете), ломал руки и тужил о своей злой судьбе. Что до тех, кого я сперва видел довольными друг другом, то они, как я понял, действительно тоскуют друг о друге; о других же я был убежден, что они только перед людьми представляются; впрочем, если они сознаются в своей ошибке, то, может быть, и другим посоветуют, как избавиться от оков. А они — не успел я подумать, — протерши себе глаза, снова бежали к воротам и возвращались опять в оковах. И сказал я с гневом: «О чудовища, вы не достойны сожаления!» — обратившись же к своему проводнику: — «Пойдем отсюда: в этом положении я не вижу ничего, кроме глупости».

8. Между тем (не скрою своих приключений), когда на перекрестке мы повернули к воротам, а я тем временем имел намерение хорошенько посмотреть свет, оба мои проводника, какВсевед,так иОбман,настойчиво стали предлагать, чтобы и я сам испытал это положение, чтобы лучше понять, в чем оно состоит; что я молод, что меня страшат только примеры, что я еще не все просмотрел и т. д. И вот убедили меня сесть как бы в шутку на весы; и я получил здесь оковы и ушел отсюда связанным сам — четверт. Дали мне разных подручных (говорили, что по службе и ради почета), так что я едва мог тащить их за собой, вздыхая и кряхтя. Вдруг как бы ударил вихрь с молнией, громом и страшным градом, и все рассеялось прочь, кроме связанных со мной, но в то время, как я шел вместе с ними за оковами, стрелы смерти поразили всех моих трех[10], так что я с жалостью разъединился с ними и, лишившись чувств, не знал, что делать. Проводники сказали мне, что я должен быть даже доволен, поскольку мне легче будет убежать. «А почему же сначала посоветовали мне?» — спросил я. Они сказали, что времени нет ссориться, что нужно убегать. Так я и поступил.

9. Убежав оттуда, прежде всего не знаю, что сказать об этом положении: более ли в нем радостного, когда оно удачно (я не сомневался, что оно было удачно для меня), или более достойного сожаления, по разным причинам. Я понял только то, что и без него и в нем одинаково тяжело, а если оно и кажется лучшим, то в таком случае сладкое мешается с горьким.