1. Я испугался, что нигде на свете, даже в самом этом замке, нет утешения, нет того, за что мысль, не беспокоясь, смело и всецело могла бы ухватиться. Эти размышления беспокоили меня чем дальше, тем больше. Толмач мой,Обман,ничем не мог развлечь меня (хотя всячески старался), и я, наконец, воскликнул: «Ах, горе мне, неужели же на этом жалком свете не найду ничего утешительного? Все и везде полно тоски и бесполезных страданий». Толмач возразил мне: «Эх ты, размазня, а кто же в этом виноват, как не ты же сам, если все, что должно нравиться, тебе противно? Посмотри–ка на других, как каждый в своем положении весел и спокоен, находя достаточно приятного в своих делах». — «Да потому, что они все сплошь сумасшедшие, — ответил я, — или врут: невозможно ведь допустить, чтобы они наслаждались истинными радостями». — «Сумасшествуй и ты, — сказалВсевед, —чтобы облегчить себе тоску». Я ответил: «Даже и этого не могу; ведь знаешь, что сколько раз я пытался, но всегда при виде резких перемен с каждой вещью и жалкого ее конца я бросал все».

2. Толмач заметил: «Всему этому причиной не что иное, как твоя фантазия. Если бы ты не так строго разбирал человеческие деяния и не расшвыривался бы, как свинья соломой, то и был бы как другие, спокоен мыслью, пользуясь в то же время удовольствиями, радостями и счастием». — «Да, если бы я, как ты, обращал внимание только на внешности, какую–нибудь кислую улыбку принимал за проявление радости, прочтение каких–нибудь обрывков за мудрость, кусок случайного какого–нибудь счастия за верх довольствия. Но где же останутся пот, слезы, стенание, скитания, падения и другие невзгоды, которым я не видел ни числа, ни конца, ни меры во всех сословиях? О горе, о бедная жизнь! Всюду провели меня, а какая мне в том польза? Обещаны и указаны были мне достаток, знание, удовольствие и спокойствие. Где я? — Сам не знаю. Знаю только то, что после продолжительного мыкания по свету, после стольких трудов, после стольких пережитых опасностей, после такой усталости мысли и изнеможения, в конце концов, не нахожу ничего, кроме собственного страдания и ненависти к себе со стороны других».

3. Толмач ответил: «Так тебе и надо. Почему не пользуешься моим советом, который с самого начала был таков: ничего не подозревать, всему верить, ничего не пробовать, все принимать, ничего не осуждать, всем любоваться. Это был бы путь, по которому ты шел бы спокойно, снискал бы себе расположение у людей и нравился бы самому себе». — «Обманутый, без сомнения, тобою, я, как другие, сумасшествовал, плясал, блуждал то туда, то сюда, крепился, кряхтя под гнетом, больной — при смерти вскрикивал как бы от радости. Я увидел и узнал, что я ничто, ничего не имею, как и другие; нам только все что–то такое кажется, хватаем тень, а правда ускользает; везде несчастная эта жизнь».

4. Толмач опять возразил: «Повторяю еще раз то, что уже сказал: ты сам виноват, потому что желаешь чего–то разнообразного и необыкновенного, а это никому не достается». Я ответил: «И потому–то тем более я страдаю, что не один я, но целое мое поколение жалко и слепо, не знает своих бед». Толмач снова: «Я не знаю, как и чем удовлетворить твои намерения, такую сбитую с толку голову. Если тебе ни свет, ни люди, ни работа, ни бездействие, ни знание, ни незнание, одним словом, никакая вещь не нравится, то я не знаю уж, что с тобой делать и что больше хвалить тебе в этом свете».Всеведна это заметил: «Сведем его в стоящий посередине замок королевы; может быть, там он успокоится».