1. Потом мы пришли в последнюю улицу, где сейчас же на первой площади стояло немало людей, одетых в красную одежду. Подойдя поближе к ним, я услышал, что они сговариваются о том, как бы дать крылья смерти, чтобы она во мгновение ока могла проникать издалека так же, как и вблизи. Советовались также, как бы разорить в один час то, что было устраиваемо в продолжение многих лет. Я испугался таких речей, потому что до сих пор все, что я видел из человеческих действий, были только речи и заботы о производстве людей и размножении, об удобствах человеческой жизни, а эти советовались об уничтожении жизни и удобств человеческих. Толмач ответил: «И их стремление такое же, но несколько иным путем, именно: посредством уничтожения того, что служит помехой. Потом ты поймешь это».

2. Мы подошли к воротам, где вместо привратников я увидел каких–то людей, стоящих с барабанами; у каждого желающего войти туда они спрашивали, есть ли кошелек. Когда тот показывал и открывал его, то насыпали туда денег и со словами: «за эту кожу заплачено», —

3. впустив в какой–то склеп, через несколько времени выводили его оттуда обложенного железом и огнем и приказывали идти дальше на площадь.

Ужасно хотелось мне посмотреть, что есть в этом склепе, и поэтому перво–наперво я пошел туда; по всем сторонам — даже не видно было конца — и по земле здесь были такие огромные, что на нескольких тысячах возов не увез бы, кучи различных орудий жестокости из железа, свинца, дерева и камня для того, чтобы ударять, сечь, резать, толкать, рубить, колоть, разрывать, жечь; у меня даже мороз по коже пошел, и я воскликнул: «Для какого чудовища эти приготовления?» — «Для людей», — ответил толмач. «Для людей?!! А я думал, что для какого–нибудь хищного зверя и для отъявленных жестоких мошенников. Но ради Бога скажи, что же это за жестокость, если люди для людей придумывают такие ужасные орудия?» — «Чего ты так нежничаешь?!» — сказал он и засмеялся.

4. Выйдя оттуда, мы пришли затем на самую площадь, где я увидел стада этих людей, одетых в железо, с рогами и когтями, прикрепленных кучей друг к другу, лежащих у каких–то корыт и чанов, туда им сыпали и лили еду и питье, а они один перед другим лакали и жрали. «Что здесь, свиней откармливают на убой? — спросил я. — Хотя я вижу образ человеческий, но поведение свинское». — «В этом удобство этого сословия», — сказал толмач. Они же, вставши от корыт, пустились в пляс и скок, на что толмач обратил мое внимание: «Ну, видишь ли роскошь этой жизни: о чем им беспокоиться?! Разве не весело здесь?!» — «Подожду, что дальше будет», — сказал я. Они же между тем разбежались требовать контрибуций у людей другого сословия, у кого ни попало. Затем, развалясь, они занимались мужеложством и мерзостью без всякого стыда и богобоязни, так что я покраснел и сказал: «Этого–то уж нельзя бы им позволять». — «Но приходится позволять, — сказал толмач, — ведь это сословие желает иметь всякого рода вольности». Они, усевшись, снова принялись за обжорство, а нажравшись и напившись до отупения, бросились на землю и захрапели. Потом их вывели на плац, где на них падал дождь, снег, град, мороз, вьюга и всякая грязь, где они мучались жаждою и голодом, так что многие дрожали, тряслись, шатались, мерзли, отдавали себя на съедение вшам, собакам и коршунам. Иные ни на что не обращали внимания и продолжали свою бесстыдную жизнь.

5. Вдруг ударили в барабаны, зазвучала труба и поднялся шум и крик; и вот каждый, поднявшись и схватив резаки, тесаки, кинжалы и кто что имел, без всякого сожаления стали ударять этими орудиями друг друга, так что брызнула кровь, стали рубить и колоть друг друга хуже, чем самые жестокие разбойники. Шум возрастает здесь со всех сторон, слышен топот коней, шум панцирей, бряцание мечей, грохот стрельбы, свист пролетающих мимо ушей стрел и пуль, звук труб, треск барабанов, крик победителей, крик раненых и умирающих; тут видно страшное оловянное градобитие, здесь слышно страшное огненное сверкание и гром, здесь то у того, то у другого летит прочь рука, голова, нога; один через другого падает, и все плавает в крови. «О всемогущий Боже! Что это делается? — сказал я. — Неужели должен погибнуть этот свет?» Едва опомнившись, не знаю, как и куда попал я с этой площади, и, собравшись немного с духом, но трясясь еще всем телом, спросил своих проводников: «Куда же вы привели меня?» Толмач ответил: «Ну тебя, размазню! человеком быть — значит дать возможность почувствовать свои силы». — «Что же сделали они друг другу?» — спросил я. «Господа поссорились между собою, так нужно уладить это дело». — «И что же, они улаживают его?» — «Конечно, — ответил он, — ибо кто же должен равнять великих господ, королей и королевства, которые не имеют над собою судей? Они сами должны решить это между собою мечом. Кто лучше станет драться железом с другим и повалит огнем, тот свое и поставит на верх». — «О варварство, скотство! — воскликнул я. — Разве не было бы других средств к примирению. Свирепым мошенникам, а не людям свойственно так мириться».

6. В это время я увидел, как уводят и уносят с поля битвы немало людей с отстреленными руками, ногами, головой, носом, с пробитым пулею телом, разодранной кожей; все это обезображено кровью. Когда я с тоскою едва в состоянии был смотреть на это, толмач сказал: «Все это заживет, воин должен быть привыкши к войне». — «А что, — спросил я, — будет с теми, которые свернули себе там шею?» Он на это ответил: «За их кожу заплачено». — «Как же это?» — спросил я. «А разве ты не видел, какое им удобство сначала было предоставлено?» — «А зато какие неудобства они должны были претерпеть! Тем не менее, хотя бы даже самые роскошные наслаждения предшествовали этому, все–таки жалок человек, который за то, что позволил прокормить себя, должен нести себя тотчас же на бойню. Мне противно это сословие, что бы в нем ни было, я не хочу и не хочу, пойдем отсюда».