20 декабря 1896. Берлин

Дорогой, незабвенный Николай Фёдорович!

Я именно говорю незабвенный, ибо с тех пор, как я немножко понял то, чем Вы живете, я никак не могу иначе думать, чем так, как думаете Вы. Все наводит меня на размышления, и я тысячу крат убеждаюсь, что правы Вы во всем. И это при той жизни, в той обстановке, которая, кажется, является доказательством по противуположности: выбоины, рвы, болотины указывают, что путь не здесь.

Всего более удивляет меня, как мог я долгое время считать невозможным, нелепым, безумным то, что теперь мне кажется единственным истинным, без малейшей примеси лжи и самообмана. То, что было мне по уху как слова, имеющие лишь значение как остроумная философская выходка, внезапно предстает как безусловная истина, т. е. такая истина, как, напр<имер>, существование солнца. Не мог никак понять, зачем даровое заменять трудовым, были эти слова как звук пустой. И вдруг сейчас как глаза открылись и я понял. Да ведь целый мир явился пред глазами! я увидал часть живого организма, вашего, не могу даже назвать — учения, ибо это сама истина, которую Вы видите ясно, а другие бродят кругом да около. Ведь тогда только можно владеть, когда сам сделал и всегда можешь снова сделать. Такое в нашем управлении вполне.

Еще скажу более: чем дальше проходит время, тем то, что я имел счастие слышать от Вас, вырастает в такую истину, за кот<орую>, чувствую, сладко пролить свою кровь. Я обязан всем, что имею хорошего в нравственном (а нравственное и творит), именно тому благословению, что принял я в соприкосновении с Вами. Труд не как проклятие, а как благо! Что за радость! Снять проклятие и самое проклятое обратить в самое благословенное. Если труд нам возвратит и даст со всею полнотою все, что есть самое желанное и благое, то как же он не благословен?! И когда я падаю от усталости, достаточно одного воспоминания о Вас, чтобы снова чувствовать силу. Мне некогда писать, да и не умею выразить так, как подобает. Но повторяю, с каждым днем убеждаюсь, что правы Вы во всем, и, отведав сладкого, не могу забыть его. Доведется ли снова видеться с Вами и говорить?.. Когда капля бальзама упала на жаждущие губы, то и умирающий вскакивает и тянется, желая получить глоток. На меня упала капля от Вас, и даже она оживила! И еще скажу. Не сочтите, что есть хоть доля увлечения в моем письме. Нет! Я тысячу раз порывался написать Вам, ибо тысячу раз проникался всем величием от Вас слышанного и осязательно убеждался во многом на опыте.

Аминь!!

Целую Вас от всего сердца.

Преданный Вам С. Бартенев.

Берлин. Nürnbergerstrasse.

20 декабря 1896 г.