После 29 декабря 1894. Воронеж3129

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

Очень сожалею, если последнее письмо мое могло навести Вас на мысль о недоверии3130. Я вообще человек доверчивый, а в отношении Вас — сделавшего пожертвование на Качимскую школу, предложившего свои средства на поднятие того вопроса, без разрешения которого самая жизнь мне кажется не имеющею смысла3131, — какое могу я иметь недоверие. Правда, Николай Фёдорович мне писал как-то, что Вы не хотели дать ему просмотреть Вашего Якоби перед отдачею в цензуру3132, и заметил при этом, что мы пред Вами открываем всю душу свою, а Вы поступили в этом случае иначе. Но я думаю, и Н<иколай> Ф<едорович> так писал, что не показали Вы ему своего Якоби, боясь, вероятно, замечаний, которые легко могли вызвать Вас на новую работу, а я как-то слыхал, что работа над Якоби Вас утомила и Вы стремитесь к другой, более интересной. Надеюсь, что Вы не сочтете бестактным мое сообщение Вам об этом. Если я позволил себе написать Вам это, то потому лишь, что знаю, как Ник<олай> Фед<орович>, всю жизнь жаждавший всеобщего единения, томится в совершенном одиночестве и как ему тяжело бывает малейшее недоверие, которое он заподозрит в тех немногих, пред которыми, как Вы, он раскрывает свою душу. Во всяком случае, не опасайтесь, чтобы я до приезда Николая Федор<овича> в Воронеж стал передавать ему те отзывы цензоров, о которых Вы сообщаете мне в Вашем письме от 29 декабря3133. Но я нисколько не постеснялся бы дать Н<иколаю> Ф<едоровичу> то письмо, в котором излагалось мнение Цензурного Комитета3134. Какие бы выражения там ни были употреблены, обидными они быть не могут; и даже чем обиднее хотели сделать отзыв, тем лучше, потому что это свидетельствует, что сами Цензоры, утверждающие, будто статья не имеет никакой цены, сами убеждены в противном. Утверждая же, вопреки очевидности, будто автор — последователь Толстого, Цензоры свидетельствуют, конечно, что Толстой им понятнее, ближе. Вспомните афинян, слушавших и даже с интересом апостола Павла, но только до тех пор, пока он не упомянул о воскресении3135; вспомните вопрос Пилата, что такое истина. И в настоящее время ни в истину, ни в воскресение не верят, а воскрешение не Богом только, а Богом чрез людей в их совокупности совершаемое, неприготовленному должно показаться такою дичью, что и все ранее сказанное человеком, выразившим такую мысль, должно потерять всякую цену. Что касается опасений, — не повредит ли мне по службе рукопись, представленная в цензуру, то я не верю в возможность в настоящее время преследования за мнения, тем более, что по службе меня считают пока одним из исправных... Интрига, конечно, все может поставить на счет; но от этого не убережешься. Во всяком случае ни малейших опасений не имею и думаю, что всякая несправедливость против меня ли то, или против кого другого, за преданность великому, всеобщему делу воскрешения может быть только полезна этому делу. Будьте уверены, глубокоуважаемый Владимир Александрович, в моем искреннем к Вам расположении, хотя и не знаю Вас лично. Я буду очень огорчен, если всякие отношения между нами будут порваны. Особенно это будет тяжко, когда не станет Н<иколая> Ф<едоровича>; а он уже стар, и страшно подумать, что, быть может, не долго уже будет с нами. Уведомление Ценз<ур-ного> Ком<итета> от 3 декабря о задержании рукописи получил и могу Вас уверить, что если дело дойдет до прошений и жалоб, то они будут написаны с полным спокойствием и ничего и ни для кого в них обидного сказано не будет. Поздравляю Вас с новым годом и желаю всего наилучшего. Душевно Вам преданный

Н. Петерсон.