При издании письма Ф. М. Достоевского сделанабольшая ошибка, что не было помещено опровержениямистицизма, свойственного, к сожалению, этому знаменитому писателю и который, т. е. мистицизм, хотя и не в очень большой дозе, проник и в это его письмо38. Признав долг воскрешения, он, конечно, признал воскрешениеделомзнания человеками своих тел, как и слепой силы всей природы. И христианство признает, что то, что ныне является для настáинственно, непостижимо,мистическив Евхаристии, высшем из всех таинств, будетявно, понятно, постигаемо, т. е. нами самими воспроизводимо, воссозидаемо при всеобщем воскрешении как [исполнении] воли Божией, явленной в деле всечеловеческом. Теперь не только мирне нашепредставление, а даже наше тело вовсене наше.Только воскрешение делает человека обладателем своего тела, т. е. имеющим жизнь в себе.

Благодаря этой ошибке, Н. А. Энгельгардт видит в учении о долге воскрешения — Мистицизм. Если бы Энгельгардт обладал хотя бы небольшою проницательностью, то он легко бы заметил, что предисловие приписывает Достоевскому такие мысли, которые наверное никогда не приходили ему в голову, действительно зараженную мистицизмом, и отличаются скорее чем-то совершенно противоположным мистицизму. Нужно быть лишенным всякой проницательности, чтобы не заметить, что предисловие, прикрываясь авторитетным именем Достоевского, старается провести свои собственные мысли. Предисловие напоминает несколько апокрифы, в которых над своими сочинениями надписывались уважаемые имена. Правда, самое письмо Достоевского (очевидно!) оставлено неприкосновенным, хотя в нем (т. е. письме) есть такие места, которые было бы лучше опустить, — как, например, рассуждение о телах, какими они будут по воскресении, — <места,> которые плохо вяжутся с долгом воскрешения39; а главное — самое воскрешение для него было лишь мыслию, о которой можно поговорить на досуге, а не таким делом, от которого зависит решение всех самых жгучих вопросов40.