20 марта 1882. Керенск2989

20 марта 1882 года.

Мне слишком было тяжело узнать, глубокоуважаемый Николай Фёдорович, что я имел несчастие возбудить Ваш гнев. Это я дал Логвинову рукопись2990, и вот по какому случаю: по некоторым обстоятельствам он мог догадаться о моей нужде и несколько раз упрекал меня, что я с ним не откровенен, не хочу объяснить ему, в чем нуждаюсь, чтобы он имел возможность устранить мою нужду. Я всякий раз его благодарил, и тем дело кончалось. Но раз я ему сказал, что он сделал бы мне одолжение, если бы дал средства для напечатания одной рукописи, когда она будет готова. Он ответил на это, что с удовольствием даст на это средства, но просит, чтобы я его предварительно познакомил с этою рукописью. Я отвечал, что когда дойдет до этого дело, то, конечно, его познакомят с рукописью. После этого он несколько раз обращался ко мне, чтобы я ему прочитал что-нибудь из рукописи, и однажды я ему прочитал предисловие, которое, по-видимому, произвело на него впечатление, он выражал удовольствие, что во многом сходится с прочитанным, хотя для него и трудно представить себе воскресение иначе, как духовно, при этом он говорил, что во всяком случае нужна какая-нибудь большая перемена, потому что жить так, как теперь, становится невыносимым2991. Примите во внимание, что это говорит человек весьма богатый, которого все нужды больше, чем удовлетворены, и притом не из тех богатых людей, у которых дела запутаны до того, что иногда им приходится весьма жутко; этот никому ничего не должен, имения не заложены и даже крестьяне еще не на выкупе; вы поймете, конечно, мою решимость, после таких его слов, вручить ему как прочитанное предисловие, гак и исторический очерк2992— только. Вскоре после этого вручения он уехал в Петербург, откуда я и получил от него письмо, в котором он просит разрешение показать некоторым лицам, интересующимся теми же вопросами. Я ему отвечал, что рукопись не обработана, не окончена и в его руках только третья часть даже того, что уже написано, а потому и просил его никому рукописи не показывать, чтобы знакомящиеся с ней в таком неполном и несовершенном виде не получили превратного о ней понятия; при этом я даже заметил, что его знакомить с рукописью для меня не страшно, потому что он всегда в Керенске и, следовательно, я всегда могу познакомить его с рукописью вполне и таким образом устранить всякое неправильное понимание ее, если оно у него явилось бы. Но по приезде из Петербурга Логвинов стал извиняться передо мною, что, не дождавшись моего письма, он дал рукопись Цертелеву2993и при этом был удивлен, когда тот сказал ему по прочтении «мы это знаем», буквальные слова Цертелева, переданные мне буквально Логвиновым, и при этом, по словам Логвинова, он назвал автора; признаюсь Вам, я уже не спросил Логвинова, кого он назвал автором этой рукописи, сам же я Логвинову не называл Вас, утверждая, что для автора рукописи самое приятное остаться в совершенной неизвестности, что не только известность, но и простое обращение внимания действует на него болезненно. Вследствие таких-то моих уверений, должно быть, Логвинов говорит, что сейчас же по получении моего письма отправился к Цертелеву и уверил его, что автор рукописи совсем не тот, кого он называл. Цертелев при этом спросил, указывая на меня, в таком случае не он ли. И Логвинов ему сказал, что он не знает кто, знает лишь одно, что я не приписываю себе авторства. Дело в том оказывается, что Цертелев большой приятель B. C. Соловьёва и, надо думать, читал рукопись у него2994. Логвинов не передавал мне мнение Цертелева о рукописи, или, лучше сказать, передал его мне весьма странно, он сказал, что Цертелев нашел ее написанною весьма хорошо в литературном отношении. Из этого я понял, конечно, что мнение было неблагоприятно; но признаюсь Вам, для меня это было решительно все равно, потому что приди весь мир и скажи, что это безумие, что это бессмыслица, для меня это было бы все равно, потому что доказательством несправедливости такого мнения служит то, что в таком случае и весь мир бессмыслица, и я твердо верю, что если это не так, то ни Бога, ни мира, ни людей...

Ах, Николай Фёдорович, неужели же для Вас не ясно, что для меня уже невозможна жизнь без участия в общем деле человеческого рода, что мое сердце переполнено этим учением, что по мере сил я и жизнь мою направляю согласно с ним; и как же возможно было для меня не проронить ни слова с окружающими о том, что меня наполняет, и неужели же это такое с моей стороны преступление, что Вы хотите наложить на меня такое тяжкое наказание, не хотите уже приехать в Керенск, чтобы окончить и исправить рукопись2995. Ведь Вы же и сами не вполне были немы и Цертелев, оказывается, познакомился с рукописью раньше, не чрез меня. Положим, Вы имели большее право распоряжаться рукописью, но не могу же я и себя считать вполне чужим ей, а верю-то в нее я, конечно, несомненно гораздо больше, чем Вы, потому что Вы носите ее в себе, Вы имеете возможность совершенствовать ее, а я лишь хранить ее в том виде, как она в последний раз вышла из Ваших рук.

Умоляю Вас не наказывать меня так жестоко и не лишать возможности видеть дело Ваше в возможном совершенстве. Глубоко Вас уважающий и душевно Вам преданный Н. Петерсон.

Жду Вашего ответа и в возможно скором времени; и кстати, прошу Вас сообщить мне, что за книга Лукашевича, Платона «Исследование о великом годе солнца и о его числовидном годе, на основаниях естественной астрономии» и проч. Клев 1882 года.