30 декабря 1882. Керенск3002

30-е декабря 1882 г.

Глубокоуважаемый Николай Фёдорович!

Не умею Вам и выразить, до чего мне хотелось бы быть у Вас3003; но, к величайшему сожалению, множество препятствий к осуществлению моего горячего желания; если я и думал сначала поехать к Вам на счет Логвинова, то это потому, что без меня, я думал, он не решится быть у Вас, но теперь, когда он побывал у Вас и без меня, мне совестно брать у него деньги на поездку в Москву, хотя он и не раз уговаривал меня ехать к Вам. Впрочем, это не главное препятствие; главное заключается в том, что нельзя мне оставить теперь свой дом, без меня, я боюсь, мое семейство и замерзнет и наголодается, потому что, уезжая в Москву, я не могу нанять кого-нибудь, чтобы топить печи, я не могу, наконец, оставить им такую сумму, с которою — я мог бы быть уверен — они проживут без меня, не нуждаясь; когда же я дома, то все как-нибудь устрою и достану необходимое. Но и это даже не самое главное, самое главное — невозможность оставить одну Юлию Владимировну с такими большими детьми3004; так что и первое мое намерение быть в Москве, о котором я писал Вам в конце октября3005, было совершенно легкомысленно и исполнение его могло бы принести что-нибудь неприятное. Все это меня крайне огорчает, и я принимаю как величайшее наказание — быть может, вполне заслуженное, — то, что должен остановиться и не идти дальше по той дороге, по которой шел за Вами. Но неужели же, когда труд Ваш будет обнародован30063007, Вы не пришлете мне хоть один экземпляр его или по крайней мере не уведомите меня о его выходе3008, и вообще лишите меня всяких известий о ходе Вашего труда и о Вас самих. Если я еще не совсем потерял образ человеческий, то это единственно благодаря моим сношениям с Вами, поэтому Вы можете судить, как мне легко сознавать, что я уже не могу больше принимать и того скромного участия в Вашем труде, какое принимал до сих пор, и, следовательно, я должен потерять Вас...

Во всяком случае решаюсь попросить Вас передать мою просьбу Л. Н. Толстому о том — не может ли он возвратить мне ту рукопись, которую я послал ему летом3009; я думаю еще подумать над ней и, быть может, отправить куда-либо для напечатания. Сделайте милость, не откажите мне в этой просьбе; потому что мне очень тяжело оставлять мою рукопись в руках Л<ьва> Н<иколаевича>, который был так нелюбезен, что даже не хотел возвратить мне рукопись, которую не счел почему-либо достойной напечатания.

Душевно преданный Вам и глубоко Вас уважающий

Н. Петерсон.

Все мои Вам кланяются. Мы послали Загоскину целый пуд из рукописей, хранящихся в Керенской Библиотеке в том числе3010, и это только четвертая часть всего.