У московских купчих по самую смерть пользовался славою пророка Иван Яковлевич, описанный у Прыжова в числе многих московских дураков и дур197. Но и интеллигенты нуждаются в пророках, хотя бы эти пророки, как Толстой, давали лишь отрицательные ответы: студенту говорит он «не учись», чиновнику — «не служи», призываемому к воинской повинности — «откажись».«Не плати податей!» — говорит податным. Для Выставки — «динамитцу!»; Музеи <и библиотеки> нужно <бы> сжечь. Храмы и Музеи — «хуже кабаков!».Не жить ни с кем, ни для кого —вот высшая цель, воля Бога, т. е. самого Толстого. Жить не для себя лучше жизни для себя, что означает: лишить себя жизни. Лучше всегосовсем не жить.Это безусловная нирвана,нигилизм, самая злая нетовщина.

Издеваясь над здравым смыслом, все это <он> называетнепротивлением злу.Эти частные советы он возвел в общий, верховный закон, во всеобщий принцип, конечно, высшего «Безумия» под названиемне-думанияинеделания.Сам того не сознавая, <он> составляет полную противоположностьПанлогизму, Пангегелизму. <Эта> Философия «Безумия» есть порождение «века бездушия», века капитализма <и> индустриализма. Верный своей отрицательной философии, Толстой, осмотрев промышленно-художественную выставку, произнес: «Динамитцу бы!» В библиотеке Румянцевского Музея он сказал: «сжечь бы все эти книги!»

Рабы Толстого, конечно, усмотрят во <всем> этом <проявления> глубины чувства, <благородного> негодования и т. п.... Но как [они] назовут нашу критику чистого (теоретического) безумия, не-думания, и критику безумия практического (неделания)198. <Критикой> Зоила или Менцеля?199О, нет! слишком много чести! Не <критикой ли> Терсита? нет! еще хуже — лакея, для коего и Толстой даже не великий человек, конечно, не потому, чтобы Толстой не был великим человеком, а потому, что лакей всегда остаетсялакеем.

Задача всех сделать познающими и все сделать предметом знания и дела, т. е. всех объединить в действии, чтобы все рождающее и потому умерщвляющее стало делом воссозидания. Это и будет все-думанием и все-деланием.

...Лишь только было это написано, получилось известие о безнадежном <(по болезни)> положении Л. Н. Толстого200, и тотчас лицо его для нас преобразилось и заставило искать в нем только хорошее.